Этюд о Франкенштейне

Холод. Он всегда был первым. Не сырость камеры, не бетон, не тоскливый звон ключей в конце коридора, а именно холод — тот, что поселился под кожей, в костях, в самой крови. И в этом холоде, в этой абсолютной пустоте, где время перестало существовать, а пространство сжалось до размеров шага от стены до стены, я нашел его. Того, кто был несчастнее меня. Того, кто ушел во льды.

Книга пришла ко мне странным образом — тонкий томик в мягкой обложке, с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и чужой жизнью. Я не помню, как он оказался у меня. В такие места вещи приходят без объяснений, как и люди. Или как призраки.

Я открыл ее ночью, когда свет в камере был тусклым, а тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, на другом конце здания, капает вода. И с первых же строк что-то дрогнуло внутри — там, где уже давно ничего не дрогало. Там, где я думал, осталась только выжженная земля.

Виктор. Он был как я — одержимый, ослепленный, уверенный, что может перехитрить саму природу. Он собирал свое создание из кусков мертвой плоти, из того, что осталось от других, из чужих судеб, чужих жизней. А я? Разве я не собирал себя заново каждый день из осколков того, кем был раньше? Разве я не сшивал свою душу грубыми нитками, чтобы она не рассыпалась окончательно?

Но дело было не в Викторе. Дело было в нем. В том, у кого не было имени. В том, кого назвали чудовищем, хотя он не просил, чтобы его создавали.

Он был несчастен. Так несчастен, что это слово казалось жалким, ничтожным, неспособным вместить ту бездну отчаяния, в которой он существовал. Он не хотел быть монстром. Он хотел быть любимым. Он хотел, чтобы кто-то посмотрел на него — на его ужасное лицо, на его грубое тело — и увидел не уродство, а душу. Живую, страдающую, жаждущую тепла.

Я знал это чувство. О, как я знал его.

В камере не было зеркал. За это я был благодарен. Но я помнил свое лицо — то, которое видел в последний раз перед тем, как стены сомкнулись вокруг меня. Помнил, как оно менялось, как годы и обстоятельства лепили из меня кого-то другого, кого я сам переставал узнавать. Разве я не был таким же созданием, собранным из ошибок, из преступлений, из минут слабости и часов отчаяния? Разве люди, которые знали меня, не отводили взгляда, когда я проходил мимо?

Он ушел во льды. Это было самое честное, что он мог сделать. Не убить себя — нет, это было бы слишком просто, слишком человечно. Он ушел туда, где холод был честнее людей. Где белое было белым, а не серым от лжи. Где ветер не притворялся другом. Где одиночество было абсолютным, кристальным, чистым.

Я представлял его там — огромного, неуклюжего, с глазами, полными слез, которые замерзали на ресницах. Он шел по бесконечной ледяной пустыне, и каждый его шаг был прощанием. Прощанием с надеждой. Прощанием с мечтой о том, что где-то есть место, где его примут. Прощанием с самим собой.

И я сидел в своей камере, и мне казалось, что холод, который я чувствовал, — это его холод. Что лед, который сковывал мои мысли, — это его лед. Что мы связаны — через столетия, через страницы, через невозможность быть понятым.

Он был прав. В конце. Когда сказал, что его создатель не имел права давать ему жизнь, не дав ему любви. Разве это не самая страшная несправедливость — быть брошенным в мир, где ты никому не нужен? Быть обреченным на существование без смысла, без тепла, без имени?

Я закрыл книгу под утро. За окном — если это можно было назвать окном — начинался рассвет. Серый, тусклый, как и все здесь. Но что-то во мне изменилось. Я больше не был один. У меня был он. Тот, кто ушел во льды. Тот, кто был несчастнее меня. Тот, кто научил меня, что даже в самом глубоком одиночестве можно найти родственную душу.

Только она, эта душа, тоже будет одинока. И тоже будет страдать. И тоже будет искать тепла — во льдах, в пустоте, в страницах книги, написанной девушкой, которая, наверное, и сама не понимала, что создала не монстра, а зеркало. Зеркало для всех нас — брошенных, забытых, несчастных.

Я сидел в одиночной камере. И читал о том, как чудовище уходит во льды. И думал о том, что, может быть, когда-нибудь и я уйду туда же. Туда, где холод честнее людей. Где можно наконец перестать притворяться. Где можно просто быть — тем, кто ты есть.

Даже если ты монстр. Даже если тебя никто не полюбит. Даже если ты сам себя не можешь простить.

Лед. Белый. Чистый. Бесконечный.

Как забвение.

Как прощение, которого не будет.

Как любовь, которую ты так и не нашел.