От лоферного сноба до цветаевской свободы

  Утром 8 августа мы проснулись, радуясь новому солнечному дню и предстоящим грандиозным мероприятиям. Моё парадно-вечернее Платье Номер Четыре пока мирно ждало своего выхода, поэтому с утра мы решительно отправились на Старый Арбат. К этому моменту мы уже довольно хорошо изучили окрестности и прямиком побежали туда, поскольку точно знали: на этой легендарной пешеходной улице тоже есть букинистический магазин.
  Книжный магазинчик оказался вполне неплох, но мою подругу Лену он вообще не вдохновил. Как она мне сразу резонно пояснила, в таком проходном и популярном месте знатоки, скорее всего, давно уже выгребли всё по-настоящему стоящее и ценное. Тем не менее, хорошенько покопавшись в полках, я всё-таки улыбнулась удаче: отыскала книгу в идеальном состоянии за какие-то совершенно смешные сто рублей. Я с удовольствием приобрела её просто на память о том, что эта вещь была куплена именно на Старом Арбате.
  Довольные прогулкой, мы не стали терять времени и устремились в тихий Борисоглебский переулок. Нас ждало совершенно особенное место — Дом-музей Марины Цветаевой. Это был тот самый знаменитый, удивительный «дом-корабль», как ласково и поэтично называла эту квартиру сама Марина Ивановна.
  Перед тем как зайти внутрь, мы немного задержались у входа. Прямо напротив музейных дверей установлен великолепный, очень тонкий и пронзительный памятник Марине Цветаевой. Мы с удовольствием у него пофотографировались, настраиваясь на поэтическую волну. На крыльце мы побеседовали с местным охранником — мужчина оказался каким-то жутко невнятным и непонятным, он то ли сначала не разрешал нам войти, то ли мы сами толком не поняли, можно ли уже проходить внутрь.
  Пока мы разбирались с правилными входа, к дверям подошла ещё одна посетительница, и мы как-то незаметно разговорились. Наша новая знакомая приехала в Москву из Екатеринбурга. Наконец, зайдя в здание, мы оказались в помещении, куда нас определил всё тот же невнятный страж порядка, бросив: «Вот здесь можете пока посидеть на стульчиках». Там царила глухая полутьма, и было, честно говоря, как-то совсем неуютно. Тем не менее, мы устроились на этих стульях и втроём под тихий музейный сумрак продолжили нашу душевную беседу.
  Конечно же, сразу обменялись географией: мы сказали, что прилетели из Калининграда, а она в ответ радостно заулыбалась и призналась, что и сама бывала в нашем янтарном крае, да и дочка её тоже гостила в Калининграде. Слово за слово, разговор плавно перетёк на культурную жизнь. Мы поделились своей главной гордостью этой поездки — нашей театральной программой. Я рассказала, что волею случая мне дали отпуск в самый, казалось бы, «мёртвый» театральный сезон. Первая половина августа — это ведь время, когда почти все труппы уезжают на гастроли или уходят в глухой летний отпуск, и залы пустуют. И мы с увлечением принялись рассказывать нашей екатеринбургской собеседнице, в какие невероятные театры и на какие культовые постановки нам всё-таки фантастически повезло раздобыть билеты вопреки всему.
  И тут выяснилось, что сидеть в этом неуютном полумраке вовсе не обязательно! Оказывается, можно было спокойно спуститься на нижний, цокольный этаж, о чём наш невнятный охранник, разумеется, сразу даже не заикнулся. Мы спустились вниз и обнаружили там огромное, светлое и очень приятное помещение. Там стояли мягкие диванчики, на полках красовались книги, продавались разнообразные сувениры, и даже высился кофейный аппарат, который, правда, судя по всему, не работал. Мы с комфортом устроились на диванах. Лена тут же протянула руку к полке, взяла какую-то книгу и увлечённо принялась её листать. Наша спутница из Екатеринбурга спустилась вместе с нами, и мы продолжили наш театральный консилиум.
  Но на этом утренние сюрпризы Борисоглебского переулка не закончились. Из глубин зала откуда ни возьмись нарисовалась ещё одна парочка — супруги в возрасте постарше, на вид лет под шестьдесят. Я особо к ним не присматривалась, но они, видимо, так долго и внимательно прислушивались к нашим эмоциональным дебатам, что просто не смогли сдержаться. Решительно подойдя к нашему диванчику, они без лишних церемоний и приглашений буквально вклинились в беседу: «О, мы тут краем уха слышали, что вы разговариваете о театрах!..»
  Дядечка — весь из себя такой утончённый и модненький — сразу же вальяжно закинул ногу на ногу. И тут я внутренне содрогнулась. Вот чего я терпеть не могу в мужской моде, так это обувь на босу ногу. Я, к слову, вполне нормально и спокойно могу перенести даже мужские сандалии с носками — тем более что сейчас современные знаменитые модельеры официально дали на это добро, превратив старый дачный кошмар в стильный тренд. Но лоферы без носков мне безумно неприятны! Особенно когда эта голая мужская щиколотка и бледная ноженька вальяжно болтаются практически на уровне твоего собственного колена.
  Но гость из недр музея ничуть не смущался своего внешнего вида и сразу же принял покровительственный тон, принявшись допрашивать нас свысока:
  — А что? Где вы уже успели побывать? В Центральном академическом театре Российской Армии? Ой, а чего это вы туда... — он разве что вслух не произнёс «попёрлись», но эта мысль буквально читалась на его лице. — Что вы вообще там забыли? Надо было в Большой театр идти!
  Мы от такой бесцеремонности с Леной даже слегка опешили. Пришлось посмотреть на этого знатока с лёгким недоумением и вежливо, но твёрдо вернуть его с небес на землю. Мы резонно повторили ему то, что он, по идее, и сам должен был прекрасно слышать минуту назад: на дворе стоит первая половина августа, самый мёртвый театральный сезон, и Большой театр сейчас банально закрыт на каникулы и не работает.
  Осадить столичного сноба нам удалось мастерски, но наш импровизированный критик не унимался. Сверкнув голой щиколоткой, он продолжил допрос, и мы упомянули, что вчера были в Театре Моссовета на «Преступлении и наказании». Дядечка тут же недовольно и брезгливо поморщился, словно проглотил целиком лимон. А когда мы добавили, что сегодня вечером у нас по плану балет «Лебединое озеро» на сцене РАМТа, нашего собеседника и вовсе зациклило. Он чуть ли не расхохотался нам в лицо!
  — В РАМТ?! — заливался он спесивым смехом, едва ли не хлопая себя по коленям. — Ха-хо-хо! Так это же Молодёжный театр! Вы что, на детские спектакли туда собрались идти? Серьёзно?!
  Слушать этот надменный хохот от человека, который, очевидно, был абсолютно не в курсе, что именно на сцене РАМТа летом традиционно гремят знаменитые Летние балетные сезоны, собирающие лучших солистов страны, было одновременно и смешно, и дико. Нашей новой знакомой из Екатеринбурга такое бесцеремонное поведение тоже, мягко говоря, показалось очень странным. Смерив развеселившуюся парочку внимательным взглядом, она с тонким уколом поинтересовалась:
  — А вы москвичи?
  И вот тут произошла грандиозная, уморительная хохма, окончательно сорвавшая с наших визави маску высшего света. Супруги умудрились ответить одновременно, в один голос, но совершенно разное!
  Муж гордо и уверенно выдал:
  — Да, москвичи!
  А жена в ту же секунду честно брякнула:
  — Нет, мы приехали.
  Их самих эта дикая накладка, впрочем, вообще никак не смутила. Они испуганно переглянулись, поняв, как глупо сели в лужу, но тут же спешно принялись выкручиваться на ходу:
  — Ну да, да, мы приехали... но мы теперь москвичи! Мы уже москвичи!
  Определившись со своим статусом, новоиспечённые «жители столицы» опять завели свою старую шарманку о том, что нам во что бы то ни стало нужно было прорываться в Большой театр. Нам с Леной пришлось снова терпеливо повторять очевидное: в августе ни Большой, ни Малый театры не работают. На каникулах они! И мы просто выбирали лучшую программу из того, что сейчас вообще реально есть в афишах.
  После этого наш модный собеседник пустился в пространные рассуждения о современном искусстве, начав вовсю козырять громкими фамилиями и описывать какой-то «элитарный» авангардный спектакль Константина Богомолова, билеты на который стоили аж по сорок тысяч рублей. Развалившись на диване и вовсю покачивая своей голой, бледной ноженькой, он вещал с горящими глазами и невероятным, пугающим воодушевлением:
  — Ой, я вот смотрел у Богомолова один такой спектакль, это был «Сон в летнюю ночь». Вы только представьте! Там абсолютно все актёры выходили на сцену в тонких, облегающих костюмах телесного цвета. И у мужчин на эти костюмы были натянуты накладные женские половые органы, а у женщин, наоборот, напоказ привязаны мужские! Боже мой, это было так мерзко! Невероятная гадость!
  Этот эстет расписывал анатомические подробности богомоловской трэш-постановки с таким диким, упоительным восторгом и смаком, постоянно тряся своей голой щиколоткой прямо перед моим коленом, что нам с Леной стало по-настоящему дурно. Окончательно осознав, с какими «высокодуховными» ценителями прекрасного нас свела судьба в подвале, я незаметно толкнула подругу локтем в бок и тихо скомандовала:
  — Так, Лена, пойдём отсюда.
  Мы решительно встали со своих диванчиков и поспешили уйти прочь от этой странной компании. Тем более что — слава богу! — в этот самый момент смотрители наконец объявили, что наша экскурсия начинается. Наш путь лежал наверх, в мемориальные залы, прочь от анатомических откровений лоферного сноба, прямо в объятия великой и чистой поэзии.
  И там, наверху, нас встретила удивительная, просто замечательная женщина-экскурсовод.   С первой же секунды — по её лучистым глазам, по невероятной внутренней заинтересованности, по всему её облику — стало абсолютно ясно: этот человек служит цветаевскому дому-кораблю вот уже тридцать лет. Она не просто работает здесь, она отдаёт всю свою жизнь, всю душу без остатка служению этому святому месту. Я взглянула на неё и мысленно подумала: «Господи, какое же счастье, что мы всё-таки взяли именно живую экскурсию!» Мы ведь на входе долго не могли разобраться во всех этих музейных тонкостях — нужно ли покупать входной билет отдельно, а билет на экскурсию отдельно, или брать входной с аудиогидом... Толком ничего не поняв в этой билетной системе, мы просто твёрдо знали, что хотим живой рассказ, и купили экскурсионное обслуживание. И это решение оказалось самым верным.
  Наше путешествие началось с удивительной комнаты. Первое, что бросалось в глаза — невероятно высокий, уходящий ввысь потолок, в котором было прорублено большое окно, смотрящее прямо в небо. Сквозь это потолочное стекло широким, плотным потоком лился яркий солнечный свет, падая точно на круглый стол, стоявший прямо под ним. Экскурсовод тихо и очень проникновенно начала свой рассказ. Она говорила о том, как Марина Ивановна безумно любила свет, как она обожала и боготворила солнце, и подчеркнула, что сейчас за окном стоит именно такая хорошая, ясная погода, которую так сильно любила Марина. И в этот момент я про себя счастливо отметила, что и я сама бесконечно обожаю свет, обожаю тепло — когда на улице по-настоящему жарко и прямо вовсю светит яркое солнце. Было удивительное ощущение, что поэтесса через это наколдованное солнце невидимо присутствует рядом и благословляет наш визит.
  Вместе с этой потрясающей женщиной-проводником мы словно оставили позади всю суету земного мира и плавно, благоговейно поплыли по каютам этого удивительного, ожившего дома-корабля. Мы переходили из зала в зал, заглядывая в самые разные комнаты мемориальной квартиры. Сначала мы зашли в совсем маленькую комнатку, где стоял старинный рояль. На стенах и полках здесь было множество фотографий матери Марины, а на одном из снимков за клавишами была запечатлена и сама будущая поэтесса в детские годы. Признаться, для меня это стало настоящим откровением: я раньше и не знала, что Марина Ивановна так серьёзно училась музыке и хорошо играла на фортепиано. Экскурсовод рассказала нам, что это была властная воля её мамы, мечтавшей вырастить из дочери гениальную пианистку, но после её ранней смерти Марина навсегда забросила инструмент, полностью уйдя в мир поэзии.
  Проходя дальше, я заворожённо разглядывала сами пространства. Комнаты в этой квартире оказались совершенно потрясающими, необычными: разноугольными, разноуровневыми, со множеством потайных переходов и ступенек. Но больше всего меня поразил знаменитый восьмиугольный кабинет самой Марины Цветаевой. Посреди этой удивительной комнаты на полу лежала настоящая, массивная волчья шкура с головой. И тут у нас случилась очередная живая интермедия! Лена, шагнув через порог кабинета, в полумраке внезапно запнулась об эту несчастную шкуру, дико испугалась и отшатнулась. Моя подруга ведь в душе ярый «Гринпис» и защитник всего живого: она даже мясо боится есть, ей до слез жалко всех животных, а тут прямо под ногами — оскаленная волчья пасть! Её искренний испуг моментально разрядил строгую музейную тишину.
  Улыбнувшись этой живой интермедии, мы тихонько встали вокруг экскурсовода и заворожённо погрузились в историю этого кабинета. Он действительно оказался невероятно интересным: восемь углов, ломаные линии стен, огромный письменный стол, старинная кровать и великое множество вещей. Часть вещей была бережно сохранена, а часть — воссоздана по историческим аналогам.
  Из восьмиугольного кабинета наш путь лежал в детскую комнату. Меня до глубины души поразил тот факт, что под детскую в этой квартире была отдана самая большая, просторная и светлая комната. И стоило мне переступить её порог, как меня мгновенно накрыла волна тёплых воспоминаний из моего собственного детства. Я вспомнила, как когда-то давно мы жили на Дальнем Востоке и переехали в двухкомнатную квартиру. Тогда моя мама приняла точно такое же решение: они с папой забрали себе комнату поменьше, потому что там был балкон, и это было невероятно круто, а мне — единственному ребёнку — как раз и досталась та комната, которая хоть и была побольше размером, но балкона не имела. Находясь в цветаевской детской, я физически ощутила эту невидимую связь поколений и родительскую любовь, которая одинаково дышит и в старинных московских переулках, и на далёких окраинах страны.
  В этой просторной детской на стенах висели картины и знаменитый, пронзительный портрет самой Марины. Экскурсовод вела нас за собой, и её манера повествования была просто изумительной, у меня буквально не хватало слов от восторга. Она говорила несколько предложений от себя, раскрывая биографические факты, а затем из её уст плавно и естественно начинали литься бессмертные цветаевские стихи. Снова пара фраз — и снова музыка поэзии. Это было настолько тонко и завораживающе, что мы окончательно растворились в пространстве.Финальным аккордом нашего плавания по «дому-кораблю» стал кабинет мужа Марины, Сергея Эфрона. Эта комната встретила нас совершенно иной, строгой и таинственной атмосферой, главной деталью которой было старинное чучело хищной птицы — ястреба, замершего на полке немым свидетелем излома великой эпохи. Здесь, перед раскрытым окном, экскурсовод поведала нам факты, от которых к горлу подкатил тяжёлый ком, а на глаза навернулись слёзы. Оказалось, что раньше крыша дома была плоской, и через это самое окно можно было свободно выйти наверх. Когда-то, в прежние, счастливые времена, они выходили туда вдвоём с Сергеем и заворожённо смотрели на сияющие огни вечерней Москвы.
  Но судьба отмерила им слишком мало счастья. Дальше начался настоящий, беспросветный ад кромешного одиночества, нищеты и холода. Пытаясь хоть как-то обогреть ледяные комнаты в ту страшную зиму, Марина Ивановна была вынуждена по досочке сжечь всю деревянную лестницу, ведущую на этот верхний этаж. Лестницы больше не было. И чтобы попасть наверх, в кабинет своего любимого мужа, которому она продолжала мысленно писать свои пронзительные письма, Марина Ивановна поднималась сюда просто по верёвке... Слушая эти страшные подробности, мы стояли в абсолютном, звенящем оцепенении. Здесь, в этой каюте ушедшего корабля, время остановилось навсегда.
  На этом наша экскурсия официально закончилась, но уходить нам категорически не хотелось. Все остальные комнаты и просторную старинную кухню мы принялись осматривать уже самостоятельно, в своём собственном ритме. Мы долго и бережно вчитывались в подробные памятные надписи над каждым экспонатом, рассматривали уцелевшие крупицы быта и фотографировались на память. Меня до глубины души заинтересовала старинная система звонков в коридоре — уцелевшие аутентичные кнопки, с помощью которых когда-то можно было позвонить в каждую конкретную квартиру. Возле каждой кнопки бережно сохранились старинные подписи с фамилиями жильцов — живые, осязаемые тени ушедшей Москвы.
  Когда мы наконец вышли из дверей музея наружу, в залитый ярким наколдованным солнцем Борисоглебском переулок, эмоции переполняли меня до краёв. Я шла по московской мостовой, изо всех сил высоко поднимая голову вверх, к самому небу — только для того, чтобы слёзы, душившие меня, не полились ручьём по щекам. Это были абсолютно незабываемые, колоссальные и глубокие впечатления, которые навсегда врезались в моё сердце. И уже позже, по возвращении домой в Калининград, когда эти чувства немного улеглись и превратились в звенящую творческую энергию, я написала стихотворение. Это была моя самая первая, чистая и мощная эмоция о Москве, о нашей великой поездке. И вот эти строки:
http://proza.ru/2026/08/24/1029

10.09.2026 г.