Король Ишут 4. Цена слов

           Сокровищница встретила его холодом склепа и запахом застарелой пыли, в которой веками истлевали огромные раньше сокровища и чужие амбиции. Его Настоящий Трон из кости морского змея действительно стоял здесь — массивный, покрытый паутиной, похожий на выбеленный череп левиафана. Марена сидела прямо на нем, закинув ногу на ногу. Ее серое платье исчезло. Теперь она была облачена в пепел, который не осыпался на пол, а кружился вокруг нее медленным, беззвучным смерчем.
         — Ты выгреб казну до последнего медяка, старый пес, — усмешливо, вместо приветствия сказала она. Голос ее больше не звучал как ветер в трубе. Он стал глубже, вибрировал под сводами зала, заставляя плясать пылинки в лунном луче из разбитого витража. — Боги Нижнего мира сыты твоим золотом. Печать Храма продержится эту ночь. Но солнце встает быстро. Слишком скоро. Ты должен это помнить.
           Ишут тяжело привалился к косяку. Суставы правой руки онемели настолько, что он перестал чувствовать боевой чекан. Боль в груди стихла, сменившись глухим, ритмичным гудением — это железо внутри него плавилось от усталости, теряя форму. Дикая усталость не могла найти свой выход и бушевала внутри.
            — Я знаю, зачем ты пришла, ведьма. Кровь за кровь. Мои жилы для твоих алтарей. Скидывай балахон, приступай к делу, у нас мало времени.
             Марена медленно качнула головой. Пепельный вихрь вокруг нее на мгновение замер.
              — Твоя старая кровь отравлена, Ишут. Ржавчина сожрала твои клапаны. Если я волью в тебя свою силу сейчас, твое сердце лопнет быстрее, чем первый сектант переступит порог катакомб. Мне нужна чистая привязка. Жизнь того, кого ты любишь больше себя.
               Король дернул щекой. Гнилые зубы обнажились в кривой усмешке.
              — В городе жгут младенцев в колыбелях ради Красного Знамения. Купцы вешаются на собственных шелковых шнурах, чтобы не достаться Псам. А ты просишь меня о любви? Я ненавижу этот мир, Марена. Каждую его гниющую щепку. Я сейчас порождение Хаоса. Мне нет покоя…
              — Ты лжешь даже перед лицом вечности, — прошелестела дух.
              — Вспомни кладовку под библиотекой. Светловолосая девочка с веснушками. Она жива только потому, что твой жирный капитан успел перехватить волков на западной границе. Она сидит там сейчас, грызет сухую корку и смотрит в стену. Она любит ту миску похлебки, которую ей приносят. Это тепло было единственным лекарством для твоего железа. Не отрицай очевидного, король. Отдай мне девочку. Ей восемь лет. Она станет прекрасным, послушным сосудом. Мой дух войдет в нее, омоет ступени храма, и печать станет нерушима. А ты… ты умрешь легко. На стене, с чеканом в руках. Как герой из сказок, которыми пугают непослушных детей.
               В зале повисла тишина, густая, как смола. Ишут смотрел на древнюю сущность, посмевшую предложить ему сделку со спасением души, и чувствовал, как где-то глубоко под слоем ржавчины просыпается ледяная ярость.
              — Её нельзя трогать, — голос короля упал до шепота, но пробрал сквозняк, гуляющий по сокровищнице.
             — Я же сказала, я не причиню ей вреда. Она просто уснет навсегда, а проснется уже богиней-хранительницей этого проклятого места.
            — Заткнись, — молвил Ишут, оттолкнулся от косяка и шагнул вперед. Ноги слушались плохо, колени хрустнули.
             — Ты три тысячи лет торгуешь чужими жизнями. Посмотри на меня внимательно. Я отдал тебе северные топи вместе с Боргом. Я отдал Нижний город своим шакалам. Я высыпал двадцать семь тысяч золотом в ров, накормив червей. Тебе все еще мало?
             Он подошел вплотную к костяному трону. Ростом он едва доставал Марене до плеча, но навис над ней так, словно собирался вытрясти душу.
           — Сделка отменяется, древняя. Я останусь здесь. Пойду в катакомбы. Буду резать горло каждому ублюдку с красным знаменем, пока мои руки не отсохнут по локоть. А затем развалюсь на куски прямо у алтаря. Моя ржавчина забьет их глотки.
            Глаза духа впервые за разговор расширились. В черных бездонных омутах мелькнул испуг.
            — Ты безумец. Твоя смерть ничего не решит. Без живой жертвы моя кровь разорвет тебя, а через час после твоей гибели падет печать. Старые Боги отвернутся. Всё обратится в пепел.
             — Значит, у вас есть час, — ухмыльнулся Ишут. — Хороший час. Час звонкой стали. Уходи, ведьма. И постарайся сделать так, чтобы те три тысячи снаружи задержались подольше. Мне нужно время собрать приличную компанию для встречи.
                Марена смотрела на него долго, изучающе, словно видела впервые. Затем она медленно сползла с трона. Пепельное платье всколыхнулось.
              — Ты глупый, слепой старик, Ишут. Но боги любят таких дураков. Иначе зачем бы они заставляли вас рождаться?
              Она протянула руку, но не ударила и не благословила. Ее пальцы — длинные, полупрозрачные, похожие на застывший дым — коснулись виска короля.
              — Раз сделка отменена, я возьму плату иначе. По праву старого долга.
Мир моргнул. Боль ушла первой. Та самая белая, режущая вспышка в центре грудной клетки, которая сопровождала каждый его вздох последние десять лет, просто растворилась. Вместе с ней ушло всё остальное. Исчез запах горелых болот. Исчез лязг оружия со стен. Исчез голодный рев толпы в Нижнем городе. Стерлась память о лице светловолосой девочки, испачканной золой.
           Вычеркнулась из бытия тихая радость от вечерней похлебки. Ушли воспоминания о битве при Сухих Холмах, о предательстве советников, о тяжести короны. Марена вынимала из него стержень. То единственное, что делало искалеченного, наполненного железом старика человеком — его любовь к абсолютной, мертвой тишине. Его единственную мечту о загородном доме, где нет никого, кроме старого мерина Грешника. Дух забирал саму суть этой мечты, оставляя дыру.
             Когда женщина опустила руку, Ишут пошатнулся, схватившись за колонну. Мир вокруг стал плоским, картонным и невыносимо громким. В голове шумело пустотой. Там, где раньше билось уставшее сердце, теперь зияла дыра размером с королевство.
             — Что ты наделала… — прохрипел он, глядя на свои руки невидящими глазами. Из уголка рта потянулась нитка черной слюны.
              — Предупреждала я тебя, — тихо ответила Марена. — Вынимая память, я оставляю дыру. Заполнить ее может только безумие. Береги свой рассудок, мой хороший. Он тебе понадобится сегодня ночью, когда Ульрих спустится в катакомбы.
Она отступила во тьму между стеллажами с пустой казной, и ее фигура начала истончаться.
             — Девочка выживет. Я присмотрю за ней лично. Прощай, старый пес. Спасибо за тишину. Она оказалась… уютной.
              Тьма сомкнулась. Король остался один посреди пустой сокровищницы. Он попытался вспомнить лицо ребенка, чтобы разозлиться, найти повод жить дальше, но видел лишь серый туман. Попытался вызвать в памяти гордость за выигранные войны — там тоже была пустота. Осталась только боль в суставах, тяжесть боевого чекана в руке и оглушительный, сводящий с ума гул разрушаемого города. И дикий, первобытный ужас перед этим шумом. Ведь защиты от звука больше не существовало. Тишины, ради которой он был готов умереть, больше не было даже внутри него.
             Ишут запрокинул голову и захохотал. Громко, раскатисто, сгибаясь пополам в приступе кашля. Смех человека, которого только что обокрали до самого дна, оставив одну лишь сталь.
            Из коридора раздался тяжелый топот сапог капитана стражи. Капитан вбежал в зал, готовый докладывать о потерях, и замер, увидев смеющегося короля.
            — Сир? Ваше Величество, южные ворота…
             Ишут резко оборвал смех. Лицо его стало бледным и абсолютно спокойным, глаза блестели лихорадочным огнем новообретенного безумия.
             — К демонам ворота, — отрезал он, проверяя острие чекана большим пальцем здоровой руки.
             — Собирай остатки людей. Мы идем минировать дворец. Нужно похоронить нашего дорогого барона со всеми почестями. Выполнять!