Бодя и Котя

Сюрреалистическая утопия



«Всё происходящее неизбежно и неотвратимо. Учитывая это и то, что проистекающие события непостоянны, скоротечны и эфемерны, можно сделать вывод, что этот мир является не чем иным, как иллюзией, отражением на экране огромного кинотеатра, где кадры меняются, а сам экран остаётся незатронутым».

/Шаня Помазов/



Богдан Эдуардович Болдырев, Бодя, бросил пить два с половиной года назад. Бросил эффектно. В одночасье. Колоссальным душевным усилием. Бросил раз и навсегда — мужественно и непоколебимо. Так бросают изменивших жён, предавших друзей и опостылевшую работу. Жил до сорока восьми с престарелыми родителями и женой Екатериной Анатольевной, Котей.


А пил Богдан Эдуардович знатно. Пил как крепостной крестьянин, получивший вольную; пил как монах, заглушающий тоску по женской плоти; как матрос, выживший после кораблекрушения. Пил вдохновенно и самозабвенно!


После его неанонсированной завязки Екатерина Анатольевна около года жила в тревоге и опасениях, всё никак не могла поверить в навалившееся счастье. Бодя и Котя даже занялись интимной жизнью — сначала как бы нехотя, но потом всё более интенсивно, как будто пытаясь наверстать упущенное. И понеслась, как говорится, душа в рай! Дед с бабой тоже тихо радовались в своей комнатёнке, ну, понятное дело, по-стариковски, своеобразно. Слыша через дверь сопение сына и постанывания невестки, тоже тёрлись друг о дружку не снимая нательного, баловались как умели, озвучивая действия обильными газовыделениями.


В такое вот сладкое времечко и явился к ним из деревни двоюродный брат Коти — Витёк Головатый. Головатым его назвали в четыре года, когда он провалился в уличный сортир и едва там не утонул. Какой-то мужик спас мальца, засунув руку в сортирное отверстие, и схватил его за голову. Держал так долго, не отпуская и не давая захлебнуться. Голова у юного Витька была крепкая и твёрдая, как гантель. Мать его, конечно, бесчеловечно побила и выкупала как смогла хозяйственным мылом. Но подванивал он ещё долго. Отец ему так и говорил: «Ну ты, Головатый, и смердишь».


Витёк зашёл в хату шумно и весело с морозца, со смехом и прибаутками. Расцеловал Бодю с Котей, раскланялся со стариками. Достал из сумок деревенские подарки: разные консервации, домашнюю курицу жёлто-фосфорного цвета, банку мёда, бутыль подсолнечного масла, шмат сала, обёрнутый в марлю, и прочую снедь. Само собой, пузырь самогонки. Это как водится, без этого грех.
Котя с бабкой быстренько организовали стол. После шумной разноголосицы сели ужинать.


— Мне кузина сказывала, что вы, Бодя, теперь непьющий, в рот не берущий. Это правда? — спросил Головатый, наливая себе, Екатерине Анатольевне и деду.

— Так точно-с, знаете ли, завязал-с, — ответил любезно Бодя. — А вы, сударь, стало быть, пьёте-с, пардон, бухаете-с?

— Что это вы как суки разговариваете? — недовольно проворчал дед.

— Это они шутят так, шутят, — поспешила вставить Котя.

— Я, Витюша, на это дело забил раз и навсегда. Психонул, знаешь ли, и забил наглухо.

— Печально, однако, — усмехнулся Головатый, проглатывая сто граммов одним глотком.

— Фу, ну и вонючую сивуху вы привезли, месье Головатый! Прямо гадость какую-то.

— А вы не нюхайте, любезнейший, вы вон сальца откушайте с чесночком-с.

— Опять как суки... — буркнул дед.


Потом долго говорили про Америку, ругали. Непьющий Бодя пошёл спать, дед быстро опьянел, и его бабка увела в комнатёнку. Остались за столом брат с сестрой. Выпили ещё по полрюмочки. Головатый, осторожно ткнувшись носом в шею Коти, прошептал:

— А я ведь за тобой приехал. Люблю и больше не могу. Утром чуть свет на поезд — и уедем.

— Да как же утром?! Боюсь я, Витя. Может, пока погодим? — горячо зашептала Екатерина Анатольевна.

— Некогда уже годить, — перебил Витёк. — Тебе уже сорок четыре! Когда жить?! Силов больше нету терпеть. Я уже и билеты купил, в Калининград поедем, правда, с пересадкой. Там заживём как люди. Там, знаешь, как красиво?!

— Ох, ну ты и удумал — в Калининград. А где это?

— Бодю я придушу. А то ещё искать кинется. Старые проснутся, глядь — а Бодя помер. Вот смеху будет! — захихикал в кулак Головатый.

— Надо и их порешить, — сказала Котя. — Хватит им уже землю коптить, все глаза мои промозолили.


Допив водку, пошли покурить на веранду. Там тоже пошептались. Котя полезла в чуланчик и достала топор.

— Может, топором зарубишь? — сказала она, протягивая топор Головатому.

— Не, бог с тобой. Я Бодю подушкой придушу. А то кровищи не оберёшься. Стариков тоже удавлю. Я в детстве котят удавливал, опыт у меня ого-го!

— Ладно, пошли ложиться, — прошептала Котя.

— Погоди. Иди сюда. — Головатый обнял сестру и впился губами в её губы.

— Тю! Язык прикусил, дурак! Пойдём спать. Надо трошки отдохнуть перед утром.


Вошли в хату. Котя пошла в спальню к мужу, Витёк устроился на диване.

— Я даже раздеваться не буду, чтобы утром не одеваться, — прошептал он. — Спокойной ночи!

— И тебе спокойной.


Утро наступило внезапно быстро. Первыми начали мызгать по хате дед с бабой, ходили во двор справлять нужду. Потом встал Бодя. Тоже прохаживался долго, отвратительно громко зевая. Посмотрел на спящего в одежде Головатого. Пошёл на веранду приготовить еду для свиней. Загремел там вёдрами. Включил баллонный газ. Баба убирала со стола вчерашнюю еду. Дед пошёл поставить на газ чайник. Витёк с Котей ещё спали.


Первый проснулся Головатый от возни, цоканья чашек и сёрбанья.

— Уу-у-у, — потянулся он, садясь на диван и вытягивая затекшие ноги. — Привет старшему поколению! Ну и сон мне приснился, не дай боже! Жуть какая-то. Даже рассказывать не буду.

— И правильно, — ответила бабка. — Плюнь три раза через левое плечо и скажи: «Куда ночь, туда и сон».

— Ага, — сказал Витёк, недоверчиво оскалясь. — Вы скажите спасибо, что живы этой ночью остались.

— Да уж и то, — проговорила бабка. — Слава Богу!


Вышла в халате заспанная Котя, ёжась от холода.

— Всем привет, — сказала она. — Холод собачий, надо Бодю звать, пусть печку растапливает. Где он?

— Свиням даёт, — сказала бабка.

— А я ночью, похоже, язык прикусила, — произнесла зевая Екатерина Анатольевна. — Болит, падла.


Открылась дверь, вошёл Бодя вместе с холодным воздухом из веранды. Он держал за хвост довольно крупную дохлую крысу.

— Только что в сортире замочил, — радостно сообщил он. — Ещё тёплая!

— О, милорд, вы с охоты? Прекрасная лань, не правда ли? — протяжно и фальшиво заметил Головатый.

— Вы угадали, сэр! Оттуда-с, — ответил Бодя.

— Снова как суки заговорили, — возмутился дед. — Второй день подряд!

— У нас примета такая, — злобно сказал Бодя. — Ежели гость в хате, а крыса в крысоловке, стало быть, гость — подлец.

Витёк встал и перекрестился:

— Вот те крест, никого ещё не убивал. Вас только вот хотел попробовать.

— Да вы не подлец, милостивый государь, — засмеялся Бодя. — Вы форменный негодяй!


С этими словами он бросил крысу в пустое ведро для мусора.

— Я язык прикусила. Я тебе говорила, Бодя? — спросила Котя.

Богдан Эдуардович ничего не ответил, взял ведро с крысой и пошёл на улицу.

— Бодя, печку топи! Холод, блин! — прокричала вдогонку супруга.

Дед с бабой, напившись чаю, пошли в свою конуру.

— Проспали, — выронила Котя.

— Проспали, — досадно буркнул Витёк и три раза плюнул через левое плечо.


Вышло солнце и ярко осветило заснеженный двор и крышу дома семьи Болдыревых. Снег зло поблёскивал. Он был похож на экран кинотеатра. По нему промелькнули какие-то кривые тени, а потом исчезли. Это были две кошки.