Пока я жив. Глава 28. Нина

Я живу одна. Привыкла. За эти годы одиночество стало таким же привычным, как старые обои в прихожей, как скрип половиц, как чайник, который я ставлю по утрам ровно в семь. Квартира опустела, но я не виню её — она держит меня, а я держу её. Иногда мне кажется, что мы с ней остались вдвоём против всего мира.

Дети звонят. Паша — по средам и воскресеньям, если не забывает. Лена — чаще, но разговоры у нас короткие, будто она всё ещё боится сказать лишнее. Приезжают порознь. Я не прошу их мириться — знаю, что не могу. Но в глубине души всё равно жду, что когда-нибудь они снова сядут за один стол, как раньше. Хотя бы просто по-человечески, без криков и упрёков.

Я молюсь за них. Каждое утро и каждый вечер. Прошу Бога, чтобы он дал им покой, а мне — терпения. Иногда плачу. Тихо, чтобы никто не слышал. Но слёзы не приносят облегчения. Только усталость. Если есть силы, иду в церковь, встаю перед иконой Божией Матери и прошу Её заступничества и милости, чтобы дети всё же нашли общий язык и вспомнили, что они брат и сестра.

Паша приехал в мой день рождения  вечером, когда Лена уже уехала. Привёз торт, цветы, улыбался как-то по-особенному, будто что-то задумал. Я накрыла на стол, разлила чай. Мы сидели на кухне, говорили о его клубе, об учёбе, о мальчишках, которых он тренирует. Я слушала и радовалась, что у него появилось дело, которое ему по душе.

А потом он достал из сумки конверт.

— Мам, открой, — сказал он.

В конверте лежали две вещи: бордовая книжечка с золотым тиснением и билеты. Я не сразу поняла, что это. Развернула, посмотрела. Загранпаспорт. На моё имя. И путёвка в Египет на двоих. На две недели.

— Паш, ты что... — я растерялась. — Зачем это?

— Отдыхать поедешь, — он улыбнулся. — С тобой поеду я. Не бойся, всё уже оплачено. Отель, перелёт, питание. Тебе нужно сменить обстановку, мам. Ты сколько лет уже дома сидишь? Давно пора.

Я смотрела на эти бумаги и не знала, что сказать. С одной стороны, было страшно. Я ни разу в жизни не выезжала за границу. С другой — внутри что-то ёкнуло, как в молодости, когда Толя звал меня в кино, а я стеснялась идти, но очень хотела. Я вдруг вспомнила, как Паша меня куда-то возил, я так и не поняла толком куда, там я где-то расписывалась. А оказывается он так оформлял мне загранпаспорт, а мне ничего не объяснил.

— А как же здоровье? — спросила я. — Сердце, давление...

— Справишься, — уверенно сказал Паша. — Море, солнце, свежий воздух — лучше любого лекарства. Ну же, мам, решайся.

Я вздохнула, посмотрела на его лицо. Оно было такое же, как у отца, когда тот что-то задумывал. Упрямое, но доброе.

— Хорошо, — сказала я. — Поеду.

Он заулыбался, обнял меня. И я почувствовала, как на душе становится теплее.

Перелёт я перенесла тяжело. Самолёт трясло, уши закладывало, голова кружилась. Паша сидел рядом, держал меня за руку, что-то говорил, но я не слышала — только гудела турбина. Я молилась, чтобы всё быстрее закончилось.

Когда мы приземлились и вышли из аэропорта, меня обдало жаром. Воздух был густой, сладкий, пахло морем и какими-то цветами. Я даже зажмурилась от неожиданности. Паша взял чемоданы,  и мы поехали в отель.

Отель оказался красивым, как в кино. Высокое белое здание, бассейн с голубой водой, пальмы. Нас поселили в светлый номер с балконом, откуда было видно море. Я вышла на балкон, вдохнула солёный воздух и почувствовала, как что-то внутри отпускает. Та самая тяжесть, с которой я жила последние годы, вдруг стала легче.

Первый день я просто лежала на шезлонге у бассейна. Паша приносил мне сок, фрукты, заботливо поправлял зонтик, чтобы солнце не пекло слишком сильно. Я смотрела на воду, на небо, на людей, которые смеялись и плавали, и думала о том, как давно я не чувствовала такого покоя.

На второй день я впервые зашла в море. Вода была тёплая, ласковая. Я стояла по колено, потом по пояс, а потом, набравшись смелости, зашла по грудь. Паша плавал рядом, подбадривал. И вдруг я поймала себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Без причины.

— Мам, ты как? — спросил он.

— Хорошо, — ответила я. — Очень хорошо.

Он засмеялся. Я тоже. И в этом смехе было что-то забытое, из далёкого прошлого, когда мы ещё были счастливы.

Дни летели. Мы загорали, купались, ели в ресторане, гуляли по набережной. Паша показывал мне местные достопримечательности, рассказывал про историю, про обычаи. Я слушала и удивлялась, как много он знает. Он вообще стал другим — спокойнее, мягче, будто отпустил какую-то тяжесть, которую нёс на плечах.

Однажды вечером мы сидели на балконе, смотрели на закат. Солнце опускалось в море, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Я молчала, а Паша вдруг сказал:

— Мам, прости меня.

— За что? — не поняла я.

— За всё. За то, что не был рядом, когда тебе было тяжело. За то, что ссорился с Леной. За то, что приносил тебе боль.

Я покачала головой.

— Ты не виноват, сынок. Я всегда знала, что ты меня любишь. Даже когда ты уезжал в свой Таиланд, я знала.

Он помолчал, потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты не переживала. Чтобы у тебя всё было хорошо.

Я взяла его за руку. Ладонь у него была тёплая, шершавая от старых мозолей, но в ней было столько силы, что я снова почувствовала себя защищённой.

— Я счастлива, Паш, — сказала я. — Сейчас — да.

Он сжал мои пальцы.

Когда мы вернулись в Москву, Лена встретила нас в аэропорту. Я вышла из зоны прилёта, и она уставилась на меня, как на чудо.

— Мама? — она даже сделала шаг назад. — Это ты?

— А кто же ещё? — я улыбнулась.

Лена подошла, обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит.

— Ты... ты помолодела лет на десять, — сказала она, отстранившись. — Загорела, посвежела. Глаза блестят.

— Море творит чудеса, — ответила я.

Она посмотрела на Пашу. Он стоял чуть поодаль, с чемоданами. Лена медленно подошла к нему.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За маму. За всё.

Паша удивился, но сдержался. Просто кивнул.

— Она заслужила.

Лена стояла, глядя на него, и я видела, что в её глазах что-то изменилось. Не было прежней ненависти. Только усталость и робкая надежда.

Мы поехали ко мне. Лена накрыла на стол, достала из холодильника мои старые запасы, разогрела что-то. Паша помог ей. Я сидела на диване, смотрела на них и думала, что, может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, у этой семьи есть шанс.

Уже поздно вечером позвонил телефон. Я сняла трубку.

— Мам, это Лена, — раздался её голос. — Я просто хотела сказать... я рада, что ты съездила. Что Паша сделал это для тебя. Он... он молодец. Я ему звонила, поблагодарила.

— Я знаю, дочка. Я видела.

— Мам, — она замолчала, потом сказала: — Я хочу, чтобы у нас всё наладилось. Не сразу, но... может быть.

— Конечно, Леночка. Всё будет хорошо.

Я положила трубку и долго сидела в тишине, глядя на свои загорелые руки. На душе было спокойно. Впервые за много лет. Потому что я видела: мои дети сделали шаг навстречу друг другу. И это было важнее любого подарка. Важнее моря, солнца, заграницы.

Я закрыла глаза и поблагодарила Бога за этот день. За Пашу. За Лену. За то, что мы ещё живы. И за то, что у нас, кажется, появился шанс стать семьёй снова.