Репетиция оркестра. Начало

В зале музыкального училища пахнет старой древесиной, канифолью и чуть-чуть — пылью, которую никто не решается смести, потому что в ней живёт эхо всех прошлых репетиций. Свет косо падает из высоких окон. И в его полосах медленно кружатся пылинки — будто крошечные ноты, которые ещё не успели лечь на бумагу.

Начинается репетиция оркестра Михаила Вячеславовича Петропавловского. Музыканты сидят на местах.  Духовой оркестр звучит, как голос Самого Города — громкий, живой, немного нахальный.

Кларнетисты пощёлкивают клапанами, пробуя, как отзывается зал. Тромбонист тихо гудит  — не мелодию,  тёплый, густой звук, как-будто разогревает воздух. Трубач чуть постукивает ногой — ему не терпится начать.

Пианистка берет первую ноту.

Очень нежно. Такой серебристый звук, словно кто-то проводит пальцем по краю хрустального бокала — и тот отзывается не звоном, а дыханием. Это фраза из "Я шагаю по Москве".

Михаил Вячеславович сидит спиной к залу — спокойно, уверенно. Весь мир сейчас только там, перед ним, где сидят музыканты и ждут его слова. Пюпитр, на котором ноты разложены не стопкой, а веером. Чтобы каждый лист было видно боковым зрением... чтобы пальцем легко найти  нужную строчку и сказать: "Вот отсюда, пожалуйста".

Он начинает с разговора с музыкантами. Негромко, но так, что слышно каждому ряду: голос у него такой - собранный, как пружина. Он просит саксофониста пересесть: чуть левее, туда, где звук ложится ровнее, где кларнет его подхватит, а тромбон не перекроет. Саксофонист встаёт - стул чуть скрипит. Пересаживается — и тотчас, чтобы не терять ни секунды, берёт пробный звук: короткий, тёплый, проверяющий, как отзывается зал.

В зале на секунду становится тише — не от напряжения, а от того, что все прислушиваются: как теперь ляжет фраза, как изменится баланс. И когда саксофон звучит уже на новом месте — немножко свободнее, немножко ярче, Михаил Вячеславович кивает: да, вот так.

Потом он чуть наклоняется вперёд, опирается локтями о край пюпитра, словно хочет быть ближе к музыке, а не командовать ею сверху. Руки поднимаются — не для размашистого жеста, нет. Чтобы показать: вот тут — тише, вот тут — плотнее, вот тут — дай воздуху, не торопись. И оркестр слушает не только руки, а его взгляд, его дыхание... и то, как он приподнимает бровь, когда кларнет торопится, и как едва заметно улыбается, когда тромбон ровно держит ноту.

И приходит Музыка... Я шагаю по Москве... Но не та, что поют под гитару у костра. Не та, которую тихо мурлычет радио в трамвае. Нет.  Это "In the Mood", только без маршевой твёрдости, без парадного шага. Вместо него — упругий, пружинистый ритм, будто Город не шагает, а подпрыгивает на носках, и каждый перекрёсток -  лёгкий отскок перед следующим тактом.

Фортепиано продолжает вести тонкую серебряную нить... к нему подтягиваются духовые. Сначала кларнет — лёгкий, юркий, как знакомый голос из окна. Потом тромбон — густой, бархатный, будто отголосок трамвая вдалеке. А следом — труба: не во всю силу, не напоказ, а так, будто она просто не могла промолчать, когда услышала знакомую мелодию. Она вплетается в такт, как смешливый комментарий: "Да, мы тоже тут. Мы тоже шагаем".

В зале Цезаревич, Джордж  и Дженни...  Она слегка наклоняет голову — она ловит не только звук, а то, как Михаил Вячеславович разговаривает с оркестром, без слов. Цезаревич тихо хмыкает — одобрительно, как человек, который понимает: тут не просто играют, тут собирают музыку по косточкам, чтобы она звучала как надо. Джордж чуть улыбается и шепчет: "Смотри, как он их собирает - не палочкой, а голосом, взглядом, руками. Как-будто плетет из воздуха".

В Зазеркалье... в небольшой, яркой студии Пиратка чуть вздрагивает от короткого пробного звука саксофона. Но не убегает. Наоборот, подаётся вперёд, будто хочет понять: что это за голос такой, тёплый и немного хрипловатый?

Фуфочка дремлет под креслом. Во сне она шевелит ухом...Ей снится, как она сидит прямо на пюпитре и смотрит на ноты.

Катильда и Кузенидис выясняют отношения. Как-всегда, побеждает Старший. Он прохаживается по залу,  довольно клекоча - Кузенидис не умеет мяукать - поражены связки. Звуки, которые он издает, напоминают кудахтанье.., Но все отлично понимают, что он хочет сказать.

Катильда смывается с позором. Тряся брюхом и оставляя клочки шерсти. Она прыгает на колени к Никите, и Ник кривится от боли... Катильдос опять не рассчитала траекторию полета и повисла на когтях на колене своего Любимого Мужчины и Защитника. Кхамана Оио оборачивается: "Кузя! Оставь Катю в покое. Катька! Скотина толстая. Пошла вон!" Никита: "Не обижай Катю".

Из спальни доносится отчаянный крик Саранчи... "Вы там что? Едите? А я? а мне? Немедленно дайте мне банан, огурец, нектарин, кусочек яблока,.. и - Арбуз, арбуз - непременно! Кхамана Оио открывает дверь, и Саранча вихрем вылетает в зал...

Дженни оборачивается в сторону приоткрытой Двери в концертный Зал - там проход в Зазеркалье. Приподнимает левую бровь.Качает головой: Ай-яй-яй, Как не стыдно? Кхамана Оио нажимает на кнопку, и на пеструю студию опускается Купол Тишины.

Михаил Вячеславович снова чуть наклоняется, делает паузу — такую, в которой слышно, как зал дышит вместе с оркестром. Потом кивает пианистке: давай. И та вновь берёт первую ноту — ту самую, серебристую, от которой по коже бегут мурашки не от холода, а от предвкушения.

И пошла «Я шагаю по Москве». Только теперь она звучит иначе — будто её не просто играют, а собирают заново, прямо здесь, на глазах у зала. Саксофон, пересевший на новое место, ложится в такт ровно, как недостающий кусочек пазла. Кларнет юрчит, тромбон гудит, труба подмигивает — и всё это держится на том, как Михаил Вячеславович чуть ведёт запястьем, как чуть опускает плечо, как одним взглядом просит: "Ещё полтакта - теперь вместе".

Композиция ложится точно, будто её писали специально для этого вечера, для этого зала, для тех троих, что сидят там, в зале... недалеко от прохода и выхода... и не хотят, чтобы Чудо заканчивалось. И ничего, что трубы ... тут мы сделаем паузу и немножко изобразим испанский стыд. Мы все - не святые...

Пусть так и будет: Михаил Вячеславович сидит, спиной к залу, собирает музыку руками и взглядом, оркестр поёт город, а Цезаревич, Джордж и Дженни просто слушают, иногда обмениваясь взглядами... и им очень, очень нравится аранжировка...

Продолжение следует...