Даная в Коктебеле

Под Карадагом, где в полдневном зное 
Базальт темнеет, словно лоб вола, 
Мы думали: бессмертие земное — 
Палатка, море, хлеб и два весла.

На диком пляже царствовали спины, 
Арбузный сок, гитара и прибой, 
И чайки — эти местные богини — 
За корку дрались с античной простотой.

А мы, полны доверия и лени, 
Не ведали ни денег, ни разлук. 
Нам молодой задор казался тенью 
Двух загорелых, переплетённых рук.

Она пришла в распахнутой рубашке, 
С песчинкой золотой возле бровей, 
И кто-то прошептал: «Не та ль, с бумажки? 
Даная… Только будто бы живей».

Ей предложили место у палатки, 
Вино в эмалированной кружке. 
Она сказала: «Боги любят сладкий 
Мускат. Но только с привкусом ракушки».

Мы засмеялись. Вечность до субботы 
Была у нас, а может, до утра. 
Мы целовались, позабыв заботы, 
И жизнь была доверчива, быстра.

Но к вечеру менялись очертанья: 
Из бухт вставала медленная тень, 
И камень, полный древнего молчанья, 
Перебирал тысячелетний день.

Казалось, Персефона из ущелья 
Несёт прохладу выжженной земле, 
А море в такт неслышимому пенью 
Качает солнце на своём весле.

И та, что рядом весело лежала, 
Вдруг сделалась прозрачна и светла, 
Как будто небо золото роняло 
И в смертном теле вечность берегла.

Тогда Даная виделась не дамой, 
Сбежавшей из музейного окна, — 
Она была и морем, и горами, 
И той, в кого душа была влюблена.

Бог появлялся тихо, без афиши: 
В солёной коже, в ветре, в простоте, 
В случайном смехе — и чем смех был тише, 
Тем ярче вечность проступала в нём.

И если всё исчезло понемногу — 
Палатка, пляж, возлюбленная тень, — 
Мы там однажды повстречали Бога, 
Не зная, что Он был тот летний день.