Синяя тетрадь

     В семнадцать лет я твёрдо знал, чего хочу от жизни.

     Не денег — деньги казались мне чем-то, что бывает у скучных людей. Не карьеры — про карьеру я вообще не думал, слово было взрослое и пахло поликлиникой. Я хотел одного: чтобы где-то жила женщина, которая будет любить меня так, что за меня — на костёр.

     Именно так, буквально: на костёр. Я представлял это довольно подробно, с ветром и толпой, и с ней в середине, спокойной, и с её лицом, повёрнутым ко мне. Я был начитанный мальчик из панельного дома, и ничего лучше средневековья моя фантазия предложить не могла.

     Я к ней готовился. Я вёл себя как жених на пятнадцать лет вперёд: не пил особо, не таскался, не тратил себя на тех, кто подворачивался. Однокурсники смеялись, что я святой. Я не спорил. Я просто знал, что у меня всё это будет, и не мелочью, а сразу и целиком.

     И я писал ей стихи. В синюю тетрадь, толстую, в клетку, купленную в киоске на вокзале. Стихи были плохие, я это сейчас понимаю. Но они были честные до неприличия, а это, как выяснилось потом, вещь куда более опасная, чем плохие рифмы.

     Тетрадь я прятал за батарею. У меня и в двадцать восемь она была за батареей — уже другая батарея, другой город, но привычка та же.

     ***

     Её звали Марина. Мы познакомились не романтично: она пришла на работу в наш отдел, и первые полгода я думал, что она резкая и мне не нравится.

     Потом мы застряли вдвоём в командировке, поезд опаздывал на четыре часа, был вокзальный буфет, и она рассказала, как в детстве убегала из дома в котельную, потому что там сидел дядя Витя и слушал радио, и с ним было спокойнее, чем дома. Рассказала спокойно, без выжимания. И я вдруг понял, что вся её резкость — это как металлическая решётка на окне первого этажа.

     Через год мы поженились.

     Я тогда достал тетрадь и хотел ей показать. Стоял с ней в руках минут десять. И не показал. Постеснялся — там было слишком юношеское, слишком про костёр. Я подумал: покажу потом, когда будет какой-нибудь особенный день.

     Особенный день всё не наступал. Наступали обычные, и их было много, и они были, в общем, неплохие.

     ***

     Я не буду рассказывать, как всё разваливалось. Это неинтересно и у всех одинаково: сначала пропадает разговор, потом пропадает интерес, кто где был, потом остаётся быт, а быт без остального — это просто два человека, которые делят холодильник.

     Была ли её вина? Была. Была ли моя? Была больше.

     Я, знаете, что понял позже. Я всю жизнь ждал женщину, которая пойдёт за меня на костёр. И пока я ждал, я как-то не заметил, что за неё-то на костёр никто не собирался идти. В том числе я. Мне не приходило в голову, что это работает в обе стороны. Я был уверен, что моя роль — быть достойным, а её — доказывать. Я двадцать лет стоял и предъявлял себя, как справку.

     А ей просто нужно было, чтобы кто-нибудь спросил, как она себя чувствует. Не в смысле здоровья. Вообще.

     Один раз, за год до конца, она сказала мне на кухне:
     — Я иногда думаю, что ты меня выдумал. И живёшь с выдуманной. А я тут рядом стою.

     Я тогда ответил что-то остроумное. Я всегда отвечал остроумное.

     ***

     Она сказала мне "уходи" в феврале. Не кричала. Она вообще не кричала, это я иногда мог.

     Я снял комнату, взял сумку, ноутбук и уехал. Вещи оставались — потом, потом, я заберу на выходных, у меня дела. Я тянул месяц. Мне казалось, что пока мои свитера висят в её шкафу, что-то ещё не окончено.

     Она позвонила в начале марта.

     — Приезжай сегодня. Забери.
     — Я не могу сегодня.
     — Тогда я вынесу.
     — Марин, ну не надо драмы.
     — Это не драма, — сказала она. — Просто у меня нет больше места.

     Я всё равно не поехал. Я поехал на следующий день, вечером — и, конечно, опоздал.

     ***

     Она стояла во дворе, у детской площадки, где мы всегда жарили с соседями шашлык. Стояла спиной. Рядом было железное ведро, и в ведре горело.

     Я остановился у арки и не пошёл дальше.

     Она носила из подъезда — по одной охапке. Свитер. Ещё свитер. Стопку книг. Какие-то бумаги. Клала в ведро, помогала палкой. Бумага горит плохо, если её много, она слёживается и тлеет, и она поджигала снова, чиркая спичками, и наклонялась, и ветер задувал.

     Я стоял и смотрел, как исполняется моя мечта.

     Костёр. Женщина. Всё как заказывал, слово в слово. Только огонь был не за меня, а вместо меня.

     Потом она вынесла последнее, и я издалека узнал синий угол.

     Тетрадь.

     И вот тут надо было бежать. Кричать, махать руками, что-то делать. Любой человек побежал бы.

     Я не побежал.

     Я до сих пор не знаю почему. Я стоял под аркой, в двадцати метрах, курил и смотрел, как она держит её на весу, и как она — я это ясно видел — на секунду остановилась. Она стояла с ней в руках и не бросала. Долго. Может, полминуты.

     Она её читала. Точно читала. Значит, нашла за батареей, значит, знала.

     А потом положила в огонь.

     И я подумал совершенно спокойную, ужасающую вещь: правильно.

     Потому что там, на этих страницах, была та, выдуманная. Пятнадцать лет она жила у меня за батареей, и всё это время настоящая женщина стояла рядом и не могла до меня докричаться.

     Марина смотрела в ведро, пока не прогорело. Потом взяла его за дужку, отнесла к мусорке, вернулась и пошла в подъезд. Уже у двери оглянулась — не на меня, меня она не видела, — оглянулась на двор вообще, как оглядываются на квартиру, из которой съезжают.

     И я увидел, что у неё трясутся плечи.

     Вот это — единственное, чего я себе не прощу. Не костёр. Не тетрадь.

     То, что я её не окликнул.

     ***

     Я подошёл, когда всё стихло. Ведро было тёплое. Я ковырнул ногой пепел у мусорки — там просыпалось немного.

     И там лежал обгоревший клочок, с ладонь. С двумя строчками, из которых читалась одна.

     Я не буду её приводить. Она была плохая. Я же говорю: стихи были плохие.

     Я сунул клочок в карман пальто и пошёл на остановку.

     ***

     Прошло девять лет.

     У меня всё нормально. Правда нормально, я не из тех, кто говорит «нормально» с интонацией. Я живу, работаю, у меня есть женщина, и мы уже четвёртый год вместе, и её зовут Валя, и она делает вид, что не замечает, когда я в мае становлюсь молчаливым.

     Марина, я знаю, вышла замуж. Мне сказали, что хорошо. Я порадовался, и это тоже правда, а не то, что говорят про бывших.

     Тетради у меня, конечно, нет. Клочок есть — я нашёл его позапрошлой осенью в том самом пальто, которое сто лет не надевал. Постоял с ним у шкафа, повертел. Потом положил обратно в карман, потому что больше некуда.

     Иногда меня спрашивают, жалею ли я, что она сожгла тетрадь.

     Нет. Я жалею о другом.

     Я много лет мечтал о женщине, которая пойдёт за меня на костёр. Я так и не догадался, что вопрос был не в ней. Что мечта эта — не про любовь вовсе, а про то, чтобы тебе доказали, что ты чего-то стоишь, и чтобы доказывали покрасивее.

     А любовь — это когда идёшь ты. Молча, без толпы и без ветра, и никто не видит, и не считает за подвиг.

     Хожу теперь. Учусь.

     Поздно, конечно. Но это тот случай, когда лучше поздно...