Горький мёд

Горький мёд.
————————————————————————
(Художественный вымысел. Все совпадения случайны.)

Мы приходим в жизнь людей, чтобы показать им любовь, которой у них никогда не было. А потом они показывают нам, почему её у них не было (с)

Телефон раскалился от бесконечных звонков. Вера смотрела на экран и видела имя «Сергей Михайлович». Давний и настойчивый поклонник, который надоел ей до чёртиков. «Когда же ты прекратишь?» — думала она. «Я всё равно никогда не отвечу». После настойчивых звонков полетели сообщения в мессенджерах. Она не читала. Их скопилось больше сотни. Её бесила эта абсолютно ненужная ей настойчивость.

Несколько дней назад курьер доставил ей букет цветов. Она знала, от кого они. Она любила цветы. Но принять букет означало выйти на контакт, означало согласие. Она не приняла.

— Верните, пожалуйста, отправителю, — сказала она худому лохматому юноше в широких штанах.

Юноша не знал, что делать. Возможно, боялся, что придётся вернуть деньги за доставку. Он переминался с ноги на ногу, пытаясь всё-таки вручить букет.

— Я оставлю их тут на окне в подъезде, — сказал он. — Они оплачены. Может, ещё передумаете?

— Я никогда не передумаю! — громко сказала она. Эхо её голоса разлетелось по подъезду.

Она закрыла перед ним дверь.

Сняв полотенце с мокрой головы, она стояла перед зеркалом в ванной. Впереди её ждали фен и затёкшие руки, а также стук по трубе вредной соседки-старушки. Звук фена бесил их обеих. Взяв в руки фен, она снова посмотрела на себя в зеркало. Память вернула её в тот вечер, когда они с Андреем ложились спать, и она, смеясь, говорила, что завтра проснётся со стогом соломы на голове. А утром, открыв глаза, увидела, что Андрей смотрит на неё. Она закрыла лицо руками, а он засмеялся. Что-то доброе и родное мелькнуло в его сладких, медовых глазах, со смешными паутинками морщинок.

В последнее время её часто посещали вспышки воспоминаний. Так много в её жизни было связано с Андреем. Иногда ей казалось — а может, ей только казалось, — что она знает, что он чувствует в эту минуту.

Она гнала мысли о нём. Не стоит вспоминать. Лучше не надо.

Уложив непослушные волосы и пережив стук по трубе, она сварила кофе. Он, как обычно, убежал, и она уже привычно, на автомате, протёрла плиту. Кофе не убегал, пока она на него смотрела. Но стоило отвлечься на секунду — и подлец давал дёра. С чашкой вкусного, душистого, крепкого кофе она вышла на балкон. Осеннее утро уже заметно холодало. Кутаясь в халат, она смотрела на берёзы под окном. Огромные исполины росли здесь ещё до неё. Раскинув мощные ветви, они оставались изящными: тонкие косы крон шелестели на ветру, будто под тихую меланхоличную музыку. Ей казалось, она слышит эту мелодию. Она любила тишину: хоровод мыслей прекращался, и в голове наступало спокойствие.

Она смотрела на ещё слабо опалённые осенью листья — и память вновь подкинула ей воспоминание. В тот день лил долгий промозглый дождь. Была яркая, красочная осень, как палитра художника. Они с Андреем сидели в машине, и крупные капли, стекая по лобовому стеклу, рисовали акварельные картины. Они пили чай с бутербродами и слушали музыку. Слова исчезли. Просто чай, музыка, дождь и осень.

— Я так люблю тебя, — склонив голову на его плечо, говорила она.

Андрей молчал в ответ, но внутри неё жила надежда, что однажды он ответит.

Он так никогда и не ответил. Как и никогда не подарил цветов.

Шли дни. Она как-то жила: терпела стук соседки по трубе от утреннего фена и ждала. Ждала, когда разум перестанет подкидывать ей моменты с Андреем. Получалось плохо, но она старалась изо всех сил.

Были тихие уютные вечера за просмотром фильмов, когда они смеялись так, что приходилось закрывать рот ладонями. Были фразы, которые могли понять только они. Всего этого было так много, но всё это когда-то исчезло — и больше никогда не появлялось. Они всё реже встречались. У него всегда были какие-то неотложные дела. А она сидела и ждала. Ждала, когда он поймёт, как ей не хватает его.

Теперь свои вечера она посвящала рисованию. Когда-то ей говорили, что у неё есть талант, но она не верила. Талант, как и счастье, она привыкла прятать: показать его значило дать другим право его осудить. В столе скопилась добрая стопка акварельных листов. Сначала она хотела повесить их на стену, но передумала.

А ещё она вела дневник и взяла за правило писать в нём каждый день. Тонкие белые страницы первого были исписаны ещё несколько месяцев назад, когда она остро чувствовала одиночество без Андрея. Сердце больно и тяжело билось в груди. Оно казалось ей огромным вулканом, из которого изливалась огненная лава и сжигала её изнутри. Уткнувшись в подушку, она глушила звуки своего опустошения. Тогда к ней пришло горькое осознание: всё, что казалось красивой сказкой, оказалось пустым. Однажды она спросила его:

— Представь, что меня с тобой больше нет. Что ты почувствуешь?

— Ничего, — ответил он.

Сейчас, листая те страницы, она снова чувствовала ту боль. Буквы скачут, где-то расплылись от слёз, где-то вырван лист. Второй дневник был начат много позже, и в нём можно проследить этапы её смирения. Почерк становился ровнее и увереннее, текст — бодрее, и всё реже в нём появлялся «Андрей».

Как-то он позвонил. Она опрометчиво решила, что всё ещё можно вернуть. Он всё понял, он тоже страдал. «Я не хочу, чтобы он страдал», — думала она. Наверное, он любит её, просто не может сказать. Сердце рвалось к нему. Теперь всё будет по-другому. Теперь никогда больше они не расстанутся. Она летела к нему — обнять его, смотреть в эти родные, любимые медовые глаза, целовать его лицо и плакать от счастья. Несколько дней она порхала от радости, переполненная счастьем, не могла наглядеться на него — казалось, стоит отвести взгляд, и Андрей исчезнет. Всё, что было потом, она помнила смутно. Не то чтобы она сошла с ума — но была близка к этому.

Спустя несколько дней он пригласил её поехать с ним по рабочим делам. Мероприятие проходило в парке. Был пасмурный осенний день, местами лил дождь. Она любила такую погоду, но ветер пронизывал насквозь. Андрей заехал за ней.

— Знаешь, со мной коллега, — сказал он. — Не обращай внимания, это работа.

Подходя к машине, она увидела на переднем сиденье женщину. Там, где когда-то сидела она, теперь сидела другая. Мысль развернуться и уйти вспыхнула — и погасла. Отмахнувшись от неё, она села сзади и молчала всю дорогу. Ей казалось, она смотрит плохое кино, причём каждое их микродвижение выхвачено крупным планом: вот она, смеясь, пристёгивает Андрею ремень, вот они болтают, он рассказывает смешные истории. Дорога тянулась бесконечно. В груди пылал пожар, к горлу подступала тошнота.

Приехав, она спешно пошла хоть куда-нибудь, лишь бы не видеть их, не слышать, о чём они говорят. «Господи, — шептала она, — если я могу сейчас умереть, пусть я умру». Но она не умирала.

Они вошли в здание и не выходили несколько часов. А она гуляла по парку или сидела на лавочке под дождём. Про неё забыли. Её не существовало в этой реальности. Ветер трепал капюшон и шумел в ушах, заглушая все звуки и мысли, — и за это она была ему благодарна. За эти часы друг Андрея выбегал к ней несколько раз: приглашал погреться, предлагал свою куртку, просто садился рядом, чтобы скрасить ожидание. Тот, кого ждала она, не вышел.

Мероприятие закончилось, и, выйдя на улицу, Андрей произнёс речь. Та незнакомая дама села на лавочку чуть поодаль. Она видела, как, говоря речь, он смотрел на неё.

Когда-то давно они с Андреем так же смотрели друг на друга. Даже в ответственные минуты он успевал написать сообщение или прислать смешной смайлик. Она хихикала, ей было безумно приятно, что Андрей думает о ней даже тогда. Теперь на её месте была другая. Обратная дорога показалась ещё длиннее: дама снова сидела рядом с ним, они смеялись, и он рассказывал ей те же истории, что когда-то слышала она. Манера речи, движения — она узнавала их мгновенно. Андрей хотел понравиться ей. Её тошнило.

Она вышла из машины. Мир перестал существовать: ни холода, ни дождя, ни ветра, ни осени. Будто кто-то очень злой стёр всё, что было нарисовано для неё. Дни тянулись за днями. Страницы дневника, говорившие о выздоровлении, вновь исписались корявыми буквами, залитыми слезами. Боль вернулась и поселилась там, где ещё недавно было светло.

Поднимаясь по лестничному пролёту, она остановилась у букета, который оставил курьер. Цветы стояли на окне третий день. Ветерок с лестничной клетки тронул засохшие лепестки — и вдруг ей стало жаль не себя — их.

Она взяла букет, занесла домой, поставила в самую красивую вазу и впервые открыла груду непрочитанных сообщений от Сергея Михайловича. Она набрала: «Спасибо за цветы. Они прекрасны», — и нажала «отправить», прежде чем успела передумать.