Девушка, меняющая форму

Макс сидел на кухне и с тоской смотрел на чизбургер. Чизбургер был не простой. Он был ею.

— Дорогая, — проникновенно начал Макс, — ты сегодня выглядишь просто… аппетитно. Особенно этот расплавленный сыр. Он так идет к твоим булочкам.

Чизбургер молчал. Он вообще редко отвечал. Вместо слов он использовал язык, доступный его текущей форме. Сейчас он слегка подмигнул Максу струйкой кетчупа, вытекшей из-под котлеты, и издал тихое, но многозначительное «пшшш», когда Макс коснулся его пальцем.

— Я знаю, ты стесняешься, — продолжал Макс, откусывая кусочек. — Но мне плевать на форму. Я люблю твою суть. Даже если эта суть сейчас на 40% состоит из сои.

Чизбургер ответил ему хрустом салата. В этом хрусте слышалось: «Спасибо, милый, но не мог бы ты не говорить с набитым ртом?»

Внезапно раздался хлопок, и чизбургер исчез. На его месте лежала кожаная сумка. Довольно стильная, надо сказать.

— О, ты решила сменить имидж? — обрадовался Макс. — Тебе идет. Ты выглядишь… вместительной.

Сумка не ответила. Она лишь предательски звякнула забытой внутри мелочью, что на её языке означало: «Не трогай меня, я в депрессии».

Макс бережно погладил её по швам.

— Я все понимаю. Ты хочешь, чтобы я носил тебя на плече. Я готов.

Сумка резко дернулась, и из неё выпала монетка в 10 рублей. Это был жесткий отказ. В переводе с сумчатого это значило: «Отстань, я стою дороже».

Макс вздохнул. Сумка сдулась, превратившись в носовой платок.

— Ты стала мягче, — умилился Макс, поднимая её. — Такая нежная, хлопковая.

Платок ответил тем, что обернулся вокруг его пальца и слегка затянулся. Это был жест любви, смешанный с легким удушением. На языке платков это означало: «Я тебя люблю, но если ты меня высморкаешь, я тебя уничтожу».

— Я чувствую твою заботу, — прошептал Макс, осторожно разматывая палец.

Платок превратился в подушку. Большую, мягкую и очень сонную.

— Наконец-то! — воскликнул Макс. — Ты готова к диалогу! Я так долго ждал этого момента. Я люблю тебя! Выходи за меня!

Подушка молчала. Она просто лежала. Но в этом молчании было столько всего: легкий запах пыли, форма, принявшая изгибы его головы, и полное отсутствие желания что-либо решать.

— Скажи что-нибудь, — взмолился Макс.

Подушка ответила. Она не сказала «да». Она просто выпустила из себя облачко пуха. Это было красноречивее любых слов. «Я подумаю», — сказал пух. «Но скорее нет, чем да».

Макс не сдавался. Он верил в любовь.

Подушка превратилась в стол. Деревянный, массивный, с четырьмя ножками.

— Ты стала основательной, — заметил Макс, обходя её кругом. — Это серьезный шаг. Ты готова создать семью? У нас будут дети-табуретки?

Стол ответил глухим стуком. Макс случайно задел его ногой. «Боль», — сказал стук. «И немного обиды».

— Прости, — испугался Макс. — Я не хотел. Я просто хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя в любой форме. Даже если ты — предмет интерьера.

Стол задрожал и превратился в зеркало.

Макс посмотрел в него. Он увидел свое уставшее, вдохновленное лицо.

— Ты хочешь, чтобы я увидел себя? — спросил он. — Чтобы я понял, что люблю не тебя, а отражение своих надежд?

Зеркало ответило трещиной, пробежавшей по самому краю. На языке зеркал это означало: «Наконец-то, догадался. Но ты мне все равно нравишься. Ты забавный».

Макс улыбнулся. Он протянул руку, чтобы погладить зеркало, но не успел.

Раздался громкий, оглушительный «Мяу!».

Зеркало исчезло. На его месте сидела кошка. Черная, как ночь, с зелеными глазами, в которых светилась тысячелетняя мудрость и абсолютное безразличие.

— О, — только и сказал Макс.

Кошка посмотрела на него. Она не сказала «прощай». Она просто подошла к окну, открыла его лапой (Макс так и не понял, как она это сделала), и прыгнула в темноту.

Макс остался один. На столе лежала записка, которую он не заметил раньше. На ней было написано корявым почерком:

«Спасибо за ужин. Чизбургер был вкусным. P.S. Я ушла. Не ищи меня. Я всегда буду там, где меня нет. И да, я тебя тоже люблю. Но кошка — это навсегда».

Макс вздохнул и посмотрел на пустую кухню. Он знал, что завтра она вернется. Может быть, табуреткой. Или облаком. Или, чем черт не шутит, человеком.