Всеволод Некрасов

Всеволод Некрасов — фигура, которую трудно представить вне контекста, но ещё труднее — внутри него. Он был поэтом, чья речь звучала так тихо, что казалась не поэзией вовсе, а случайно подслушанным разговором в трамвае или на кухне коммунальной квартиры. И в этой тихости было больше правды, чем в иных громогласных декламациях.

Он родился в Москве в 1934 году и умер там же в 2009-м — почти вся его жизнь уместилась в пределах Садового кольца и его окрестностей. Учился на филологическом факультете педагогического института имени Потёмкина, но диплом и официальный статус мало что значили в его судьбе. Настоящая его биография была не в анкетных данных, а в тех воскресных днях, что он проводил в Лианозове — подмосковном посёлке, где в бараке жил художник Оскар Рабин.

«В Лианозово меня привезли осенью 1959-го», — вспоминал Некрасов. Там, у железнодорожной станции Савёловского направления, собирались художники и поэты — Евгений Кропивницкий, Генрих Сапгир, Игорь Холин, Ян Сатуновский. Они не создавали группу, не писали манифестов. Как говорил сам Некрасов: «Лианозовская группа, которой не было, и формировала Лианозовскую школу, которой не было, но которая что дальше, то больше ощущается ого какой школой».

Что же делал Некрасов? Он брал язык улицы — тот самый «совок», которым говорили вокруг, — и выжимал из него скрытые возможности. Не украшал, не возвышал, а вслушивался. «Поэзия — активизируемая речь, оживающее слово», — говорил он. Михаил Айзенберг точно заметил: Некрасов создавал свою поэзию «из подручных средств. Из заезженной, обесцвеченной привычкой реплики, из междометий, из интонации, из пауз».

Его стихи звучат как обрывки разговоров, как то, что мы слышим краем уха и не запоминаем, — но он запоминал. И показывал, что и в этом мусоре есть жизнь:

«Что же делать / Нет чудес / Я не первый не последний / Не какой-нибудь а средний».

Это не жалоба, не философия. Это просто речь — та, которой мы сами говорим, когда не думаем, что нас слушают.

До перестройки Некрасов публиковался в самиздате — в «Синтаксисе» Александра Гинзбурга (1959), в журнале «37», в папках МАНИ. За границей его печатали в Праге, Цюрихе, Вуппертале. На родине — почти ничего, кроме детских стихов в «Пионере» и «Малыше», где он консультировал авторов и редактировал рукописи. Странная судьба: человек, которого теперь называют одним из основателей московского концептуализма, зарабатывал на жизнь редактированием детских сказок.

Он собирал коллекцию живописи неофициальных художников — Эрика Булатова, Олега Васильева, Франсиско Инфанте. Почти со всеми был знаком лично. Эта коллекция позже была передана в ГМИИ имени Пушкина. Он организовывал выставки, писал статьи, участвовал в акциях «Коллективных действий». Но главное — он слушал. Слушал, как говорят люди, как умирает и возрождается речь.

«Главная цель искусства — как сказать, чтобы не соврать»

Эта фраза — ключ ко всему. Некрасов боялся вранья больше, чем молчания. Он минимизировал — не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что каждое лишнее слово грозило превратиться в ложь. «Ценой минимизации — или обнажения конструкции или каких-то еще эксцессов, но снять риск вранья и обмана», — так он формулировал свою задачу.

Он умел из восьми слов сделать целую сцену: «Москва / И Рига // Коммунальная квартира — / ни одного крика». Или так: «Не говори // А то скажут» — и этого достаточно, чтобы почувствовать, как сжимается горло от невозможности высказаться.

Его знаменитое «Я помню чудное мгновенье / Невы державное теченье // Люблю тебя Петра творенье // Кто написал стихотворенье // Я написал стихотворенье» — это не пародия, а горькая ирония над тем, как чужая речь заполняет нас, не оставляя места своему.

В последние годы он много писал — статьи, эссе, публицистику. В 2007 году получил премию Андрея Белого «за особые заслуги перед русской литературой». При жизни успел издать семь поэтических сборников. Но главное — он оставил после себя не столько тексты, сколько способ слышать.

В книге «Живем словом» — письмах и воспоминаниях — друзья и коллеги пытаются уловить, чем был Некрасов для них. Художники, поэты, переводчики — все говорят о том, как он слушал. Как умел молчать так, что это молчание было полнее любой речи.

Он умер 15 мая 2009 года и похоронен на Донском кладбище в Москве. Но если вслушаться в шум современной поэзии — в этот гул самопрезентаций и концепций, — где-то там, на периферии, всё ещё слышен его тихий голос. Голос человека, который знал: чтобы сказать что-то важное, нужно сначала научиться не врать. И молчать. И ждать, пока слово само не всплывёт — живое, неожиданное, настоящее.

«и другая надежда / надежда // не каждый раз же / дважды два / дважды два».

(Фото:Олег Мухин)

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал