Рассказ 8 Барон И. фон Мюнгаузен XV 2117

БЕШЕННАЯ ШУБА


Восьмая запись из трактира «Старый мельник». Говорит Фридрих фон Мюнхгаузен, фельдегерь Его Императорского Величества.

В тот вечер Фридрих вошёл в трактир без обычного своего скафандра. Вместо него на нём была шуба. Старая, медвежья шуба, с подпалинами на рукавах и странно дёргающимся воротником. На плече в кобуре висел парализатор — короткий, тяжёлый, с зелёным индикатором заряда.

— Господа, — сказал он, садясь к камину, — сегодня я расскажу вам, как прапрадедова бешеная шуба едва не разобрала мою яхту на атомы. И как я сделал из неё вахтенного. Но сначала о шубе.

Фон Глейхен отодвинулся подальше. Воротник шубы дёрнулся.
— Петербург. Зима. Мороз. Прапрадед в прекрасном настроении возвращается с приёма у императрицы Екатерины Второй, — начал Фридрих. — Приём был в его честь - героя, любимца двора. Императрица, женщина щедрая и внимательная, подарила ему шубу. Медвежью. Своими руками, господа, накинула её ему на плечи. Сказала: «Носите, барон. В России холодно».

Прапрадед, идёт по улице в парадном мундире, на плечах новая шуба. И тут — бешеная собака.
Она выскакивает из подворотни и бросается на него. Прапрадед, не растерялся, сбрасывает шубу  прямо на собаку. Собака вцепляется в мех, рвёт его, кусает. Прапрадед забегает в ближайший дом, хватает там ружьё — не своё, чужое, но какая разница? — выбегает и стреляет.
Собака падает.
Шубу, подарок императрицы, приносят домой. Вешают в шкаф. Прапрадед думает: «Зашью, отчищу, буду носить». Утром он открывает шкаф, чтобы взять  новый мундир — и шуба, которая до этого висела смирно, вдруг срывается с вешалки, бросается на мундир и рвёт его в клочья. Прапрадед хватает пистолет и стреляет в шубу.
Шуба падает и успокаивается.

Почему шуба взбесилась? Потому что собака была бешеной. Бешенство — это вирус. А вирус, господа, это программа. Собака укусила шубу — вирус перешёл в мех. Когда шубу, повесили в шкаф, вирус размножился и заполнил весь мех.

Прапрадед выстрелил. Шуба успокоилась.

Но вот что важно, господа: вирус не погиб.
Пуля не убивает вирус. Пуля разрывает сеть. Вирус, в мехе используя волокна как нейроны, создал примитивную, но работающую нервную систему. Когда пуля прошла  через мех, она разорвала волокна. Вирус ослеп и оглох. Он потерял  связь с внешним миром. Он жив, но он в темноте. И тогда он делает единственное, что может: засыпает.

Как медведь в берлоге. Как герпес в нервном узле. Он ждёт. Ждёт, когда сеть восстановится. Ждёт нового раздражителя. Ждёт, когда кто-нибудь снова наденет шубу.

Прапрадед носил её много лет. Вирус спал. Но каждый раз, когда шуба касалась нового мундира, нового тела, нового тепла — вирус просыпался на мгновение. Проверял. Не опасно ли? Не пора ли действовать? И снова засыпал.
Так продолжалось двести лет, господа.
Пока я не взял шубу в космос.

— Я летел к поясу Койпера. За старым зондом, который потеряли ещё в двадцать втором веке. Я взял с собой прапрадедову шубу. Не потому что холодно — в яхте тепло. А потому что традиция.

Я летел месяц. Два. Три. Шуба висела в шкафу. Иногда я надевал её, когда смотрел старые фильмы. И всё было хорошо, пока я не прошёл орбиту Нептуна.

Там началось странное. Я вышел из рубки по важным делам.
Вдруг яхта задергалась. Система жизнеобеспечения включалась и выключалась сама по себе. Двигатели, то выключался, то ревел на предельной мощности. Но яхта вела себя как норовистая лошадь.

Шкаф в моей каюте хлопал дверцей то открываясь, то закрываясь. Шуба исчезла из шкафа, а мой парадный скафандр изорванный в клочья валялся на полу.

Я бросился в рубку. Шуба висела на кресле пилота. Рукава обмотаны вокруг джойстиков. Воротник повёрнут к экрану навигации.

— Шуба… управляла кораблём? — спросил фон дер  Хайде.

— Да. Она пыталась, — кивнул Фридрих. — И вот тут, господа, я должен объяснить, почему она проснулась именно тогда.

Три месяца в тепле. Три месяца в темноте шкафа. Три месяца без раздражителей. Вирус спал глубоко, как никогда. Но в темноте структуры имеют свойство восстанавливаться. Волокна меха, разорванные пулей прапрадеда, медленно срастались. Нейронная сеть вируса заживала. И когда яхта прошла орбиту Нептуна, случилось то, чего не было двести лет.

Температура за бортом упала до минус двухсот тридцати. Холод проник в шкаф. Мех сжался. Волокна натянулись. И вирус, который спал, вдруг почувствовал это натяжение. Оно напомнило ему укус. Оно напомнило ему боль. Оно напомнило ему, что он жив.

Вирус проснулся. И на этот раз он был не один. За двести лет он размножился. В каждом волокне меха сидела его копия. Миллионы копий. Они соединились в сеть. И эта сеть была уже не примитивной. Она была разумной. Она умела учиться. Она умела ждать. И она умела действовать.

Шуба выбралась из шкафа и нашла рубку. Она обмотала рукава вокруг джойстиков и  повела яхту к Солнцу. Потому что вирус, господа, боится холода. А Солнце — это тепло.

Я попытался снять шубу. Она цапнула меня за руку — воротник сжался, как челюсть. Я отпрянул. Шуба сорвалась с кресла и метнулась ко мне. Я выскочил в коридор и захлопнул дверь.

Я стоял в коридоре, смотрел через иллюминатор, как шуба мечется по рубке, дёргает джойстики, крутит навигационные штурвальчики, и понимал: если я не войду, она разобьёт яхту. Если войду — она разорвёт меня.

И тут я вспомнил, что на яхте есть тяжёлый боевой скафандр. Тот самый, который надевают, когда садятся на неизвестную планету. С прочным забралом, с герметичными замками, с парализатором в комплекте.
Я бросился  в шлюзовой переход, где хранился скафандр.

Я вернулся в рубку в тяжёлом скафандре. Шуба бросилась на меня. Она била рукавами, хлестала подолом, пыталась содрать шлем. Но скафандр держался. Она рвала его когтями, которых у неё не было, зубами, которых тоже не было. Но мех, господа, может быть острым, как бритва, если его правильно дёргать. Она поцарапала рукав. Потом — бедро. Потом — воротник.
Скафандр трещал. Но не поддавался. Боевой скафандр рассчитан на то, чтобы выдерживать когти, зубы и щупальца местной фауны. Шуба была всего лишь шубой. Бешеной, хитрой, но шубой.
Она билась об  меня, как волна о скалу. Я стоял.
Я дотянулся до парализатора. Он висел на поясе, в кобуре. Стандартный комплект: для парализации животных, встречающихся на планетах. Я выхватил его и выстрелил.
Шуба замерла. Дёрнулась. И упала.

Парализатор, господа, не убивает. Он отключает. Он бьёт по нервной системе электрическим импульсом. У животного есть нервы. У вируса — нет. Но у вируса есть сеть. Волокна меха, которые он использовал как нейроны.
Парализатор разорвал эту сеть. На время. Вирус снова ослеп. Снова оглох. Снова оказался в темноте. И снова заснул.

Но на этот раз я, в отличие от прапрадеда, знал, что он не мёртв. И я сделал то, чего прапрадед не делал.
Я перепрограммировал его.
— Как? — спросил фон дер Хайде.
— А вот как, — сказал Фридрих. — Я оттащил шубу в морозильный отсек. В отсек, для образцов, с температурой минус сто восемьдесят. Запихнул её и закрыл.

Каждые шесть часов я поднимал температуру в отсеке  с минус ста восьмидесяти до минус пятидесяти. Вирус просыпался. Но мех ещё был холодным. Волокна не двигались. Вирус не мог управлять шубой. Он мог только чувствовать.
Компьютер в это время транслировал в отсек сигналы. Звёздные карты. Курс на Солнце. Курс на пояс Койпера. Электромагнитные импульсы, которые вирус, лишённый возможности двигаться, был вынужден воспринимать.

Я учил его, господа. Как собаку Павлова. Солнце — боль. Холод — покой. Пояс Койпера — дом. Каждый раз, когда вирус просыпался, он получал одну и ту же картину. И медленно, день за днём, неделя за неделю, он запомнил.

Он не стал добрым. Он не стал ручным. Он просто понял, что если он будет вести шубу к Солнцу, то снова получит парализатором по сети. А если он будет вести её к холоду, то все будет хорошо.
Вирус, господа, не думает. Но он учится. А обучение — это и есть перепрограммирование.

Через неделю шуба перестала биться. Через две она начала сама подходить к двери морозильника, когда я его открывал. Через месяц она знала, где Солнце, и крутила воротником в знак несогласия, когда я показывал ей курс на звезду.
— И вы её надели? — спросил трактирщик.
— Надел — кивнул Фридрих. — И, представьте, она вёл себя смирно.
Он помолчал, потом улыбнулся в усы.
— Но я же не просто так дрессировал шубу, господа. Мне нужен был вахтенный.
— Вахтенный? — переспросил фон Глейхен.
— А вы думали, я буду сам стоять у "штурвала" двадцать четыре часа в сутки? — усмехнулся Фридрих. — Я фельдегерь, а не робот. Мне нужно спать. А шуба, господа, не спит. Вирус не умеет спать, когда мех тёплый. Он бодрствует. Он смотрит. Он чувствует.
Я научил шубу держать курс. Научил её следить за приборами. Научил её будить меня, если что-то не так. Она стоит у штурвала, рукава на джойстиках, воротник у экрана. Я сплю в крессе второго пилота. А если что — она дёргает меня за рукав.
— И она справлялась? — спросил фон дер Хайде.
— Лучше, чем автопилот, — сказал Фридрих. — Автопилот не умеет бояться. А шуба умеет. Она боится Солнца. И поэтому она никогда не поведёт яхту к звезде. Она боится парализатора. И поэтому она никогда не бросит штурвал без команды. Она хочет покоя. И поэтому она ведёт яхту туда, где холодно и тихо. Это, господа, идеальный вахтенный. Бесплатный, неутомимый и абсолютно преданный. Потому что если она предаст — я её парализую. Она это знает. Вирус, господа, обучаемый. Даже очень.

Он погладил воротник. Воротник дёрнулся, но слабо, словно во сне.
— А парадный скафандр? — спросил фон Глейхен. — Тот, который она изорвала в шкафу?
— Выбросил, — сказал Фридрих. — Но шрамы на боевом скафандре остались. На рукаве, на бедре, на воротнике. Пусть будут. Это память. О том, как бешеная шуба взломала замок, вырвалась на свободу, изорвала запасной скафандр и едва не отправила меня к Солнцу. И о том, что парализатор, господа, входит в комплект скафандра не просто так. Даже если вы летите к поясу Койпера за старым зондом. Даже если вы барон. Даже если вы фельдегерь. Всегда проверяйте, что у вас в кобуре. И никогда не оставляйте второй скафандр в шкафу. Потому что шуба, господа, найдёт его первой.

Он поднял кружку.

— За бешеную шубу. За императрицу, которая её подарила. За тех, кто умеет перепрограммировать даже мех. И за парализатор, господа, который спасёт вас от ваших бешенных  шуб. И за вирус, который не погиб, а обучился. Это, господа, гораздо важнее. Убить можно всех. А понять — только некоторых. Императрица, знаете ли, подарила не только шубу. Она подарила мне привычку всегда иметь под рукой парализатор. А я, в свою очередь, подарил шубе работу. Теперь она не бешеная. Она занятая. А занятая шуба, господа, не буянит. Ей некогда. Она на вахте.

Конец восьмой записи.

Примечание трактирщика: После этого рассказа шуба Фридриха дважды обняла фон Глейхена за плечи. Тот клянётся, что это были рукава. Но я видел, как он после этого заказал двойную порцию глинтвейна.