Агидель

Дело было весною, в самую пору пробуждения. Снег еще лежал в тенистых ущельях и на северных склонах гор, но солнце уже пригревало так, что с полей поднимался легкий пар, и воздух, напитанный влагой и теплом, был мягок и певуч. В такую пору человек, живущий близ воды, особенно остро чувствует, как просыпается земля.

Старик Хайрулла вышел из дому рано, еще до восхода. Он был стар, но крепок, как старый дуб, и глаза его, видевшие много горя и много радости, глядели ясно и спокойно. Он сел на камень у берега и стал смотреть на реку.

Агидель текла перед ним — широкая, светлая, вечно молодая. Она не спрашивала, сколько зим прошло над ее берегами. Она просто шла, как шла испокон веку, неся в себе и талую воду гор, и память о минувших веснах, и обещание весен грядущих. Старик знал эту реку с детства. В ней он мальчишкой ловил рыбу, в ней поил коня, у нее просил совета в трудную минуту, и она никогда не отказывала — не словами отвечала, а тем самым покоем, какой входил в душу от одного лишь взгляда на воду.

«Краше твоих берегов нет», — подумал он, и мысль эта была не выдуманная, а самая простая, как хлеб. Разве можно было сравнить что-нибудь с этим простором, с этим речным дыханием, с этой тишиной, в которой слышался Божий мир?

Зима уходила в никуда. Это было видно по всему: по ручьям, что бежали с гор, торопясь и звеня, по первой зелени на пригорках, по тому, как посветлело и потеплело небо. Тает снег с гор, бежит ручьем, — и вместе с водой оживала музыка. Старик слушал ее и не мог наслушаться. Ему казалось, что и соловей, заливавшийся в прибрежном тальнике, поет не о своем, а о том же самом, о чем и вода, и солнце, и вся земля: о любви, что лежит в самом сердце бытия.

Подошла внучка, Гульнара, молодая, с быстрыми глазами и легкой походкой. Она присела рядом и тоже стала глядеть на реку. Долго они молчали. Потом девушка запела — тихо, чуть слышно, так, что песня ее, казалось, не нарушала тишины, а сама была ее частью. Словно трели птиц весной, лилась она в утреннем воздухе.

Старик слушал и думал о том, что вот так, из года в год, из века в век, люди и река живут вместе. И не просто вместе — а одной жизнью. Река соединяет души с давних пор. Она течет сквозь время, и на ее берегах растет не только хлеб, но и мечта.

Он вспомнил молодость. Тогда он не понимал, что такое тишина. Ему казалось, что счастье — это шум, движение, удаль. Теперь он знал: счастье — это когда идешь навстречу тишине и не боишься ее, потому что тишина эта полна не пустоты, а добра. Нас связала дружба, а не тьма, — подумал он, глядя на внучку. Дружба с землей, с водой, с людьми, с Богом.

Гульнара улыбнулась и сказала:

— Дедушка, а ведь Агидель никогда не старится.

— Не старится, — согласился старик. — Потому что она — родник. А родник — это то, что дает начало всему. И пока он течет, и мы живем.

Солнце поднялось выше и осветило реку так, что она засияла вся, до самого дна. Улыбнулся речной простор, и в этом свете, в этом танце воды, в этих звуках, что неслись над берегами, было что-то такое, от чего душа становилась мягче и чище.

Старик встал, опираясь на посох.

— Пойдем, — сказал он. — Дело ждет.

Но прежде чем уйти, он еще раз обернулся на реку. Голос ее не стихал. Ночь ли, день ли — она наполняла мир светом и теплом. И старик подумал, что человеку дано немногое, но самое важное: помнить, откуда он вышел, любить реку, что поила его, и жить так, чтобы и после него вода несла эту любовь дальше — в будущее, из далека в далеко, на века.

— Агидель, — сказал он тихо. — Мы с тобой живем. Ты — наше, и мы — твое.

И пошел по тропинке к дому, а за спиной его все текла и текла река — вечно молодая, вечно живая, вечно своя.