Вторая ошибка

 

 
 
Для таких дел я беру «пятёрку» Жигулей: и ГАИ не тормозит, и багажник глухой, из салона ничего не слыхать. Да и отмыть легче, на мойку же не отдашь. Самому приходится. Места, конечно, мало, но можно выбросить запаску.
 
Смирение… Есть такой поповский фокус, мне шеф его после одного случая настоятельно рекомендовал: мол, оно в нашем деле необходимо.
 
И вот понедельник, я в салоне один, еду тренировать смирение. Жигули времён изобретения колеса завелись с полпинка. С третьего. Но я спокоен. Вспоминаю фразы из святого Писания:
 
…первым делом надо уступать место пожилым людям на старых «Волгах», общественному транспорту, беременным в часы пик и подставлять левый бампер, если кто ударит меня по правому.
 
До стрельбища я в это утро едва дотащился, впервые опоздал к началу тренировки. Сказать по правде, я даже от дома не сразу отъехал — всё пропускал и пропускал основной поток. В переулке за мной выстроились несмирённые: гудели, орали и опаздывали так же, как я, только, глупые, не догадывались, что заняты духовной практикой.
 
В зеркало заднего вида я благодушно и смиренно рассматривал очередь из желающих ударить меня в лицо. Один даже вышел из своего джипа и давай стучать мне в стекло. А где же правило хорошего тона, где — «сохраняй дистанцию»? Как таких людей научить смирению?
 
Левой разблокировать дверь, всем весом ударить в неё, ошарашить наглеца — а дальше уже правая, которая всё это время терпеливо поглаживала биту. Сказано — сделано.
 
Как будто кто-то нажал на кнопку «mute»: наступи тишина, и мой отъезд состоялся под изумительное молчание клаксонов. В воздухе повис жестяной звук захлопнувшейся дверцы старых Жигулей.
 
Ловко я остановил внутренний монолог этого парня? И мне хорошо и человек обошёлся без многолетней медитации на свой пупок. Заглянул в себя: моё эго трепетало, наверняка тоже испугалось. Смирись, подлое, отныне будет только так!
 
Ещё момент, и тоже важный: шеф рекомендовал разобраться с гордыней. Ну, тут проще. Зазнайство и высокомерие — это удел плебеев, а у нас, мастеров дальней дистанции, чувство собственного достоинства и законного самоуважения. Шеф, правда, сказал иначе: гордыня — это когда любуешься собой. Так я не собой любуюсь, я просто хорошо работу работаю.
 
После тренировки по движущимся мишеням заехал в свой храм — самое время дать батюшке денежку. Я им, убогим, всегда регулярно подавал, не жадничал: на мои деньги рядом можно было бы поставить второй такой же, только больше и богаче. Батюшка опять в ноги упал — так он мне благодарен, значит.
 
— Умоляю, покайся, — говорит, — в гордыне своей. Она у тебя прямо светится. Сходи, Богом прошу, на исповедь.
 
— Да вот, батя, подкоплю грехов, так сразу оптом и отмолю. При личной встрече. По-любому стрелка у нас с ним будет. А сейчас мне ещё рано, да и боязно по мелочам к вашему смотрящему соваться — уж больно он сурово с икон смотрит. К нему и так народ выстроился до неба. Я не тороплюсь, подожду своей очереди.
 
Это у меня с батюшкой такая игра. Раньше, бывало, как завидит меня, так сразу прячется куда-то в келью. Ищи его. Найдёшь, а он часто-часто крестится и денег не берёт ни в какую. Мне это быстро надоело, я ему объяснил про себя, он с месяц полежал в больничке, зато сейчас берёт не глядя, даже не пересчитывает. Только плачет от благодарности.
 
В списке от шефа осталось всего ничего, один пункт: чувство собственной важности. Есть у меня спец высшего класса, лечит такое. Ненадолго, но хватает. Я к ней заглядываю, когда выпадает свободная минутка.
 
В комнате полумрак, я лежу на шёлковых простынях, во рту шарик, руки связаны, а мастер работает плёткой. Лупит и поносит меня последними словами. Текст я ей сам составил.
– Плохой ты, говорит, мальчишка, безобразник, негодник и маленький гадёныш. Всё, говорит, людей бьёшь? И не стыдно?
 
В такие минуты плакать хочется от унижения. А я и плачу. Вот где моё истинное счастье. Дорого, конечно, — а почему должно быть дёшево? Если хочешь быть духовно богатым, надо платить.
 
Вышел уже в седьмом часу. Сел в «пятёрку», достал из бардачка заветный блокнот и поставил  последнюю третью галочку. Ученик я не из последних: весь список шефа за один понедельник.
 
Странно, но когда шеф не заставляет меня думать, мысли сами появляются одна за другой. Особенно если я за рулём. Входят мысли без стука, типа гости, уходившие покурить. Недавно я начал их записывать — и познал тупое равнодушие ко мне человечества. И шефа, конечно. Дай ему бог, как говорится.

А ещё бывает, он вызовет на задание — и мысль забывается. Жаль её, будто барсетку с деньгами обронил. Это и есть эго, оно – источник всех страданий. Тоже мысль, надо записать.
 
Ещё мысль: что если мы все уйдём из профессии, откажемся жать на спуск? Люди перестанут отдавать долги и отвечать за слова. Начнется хаос.
 
Шеф как-то сам сказал, что мы — регуляторы финансовых отношений, последний аргумент слабых. От таких его слов гордость переполняет, но, чу, сильно гордиться нельзя. А то завтра с утра опять по кругу: стрельбище, храм, плётка.
 
Каждый выстрел несёт на себе отпечаток мастера. Большинство предпочитает в голову — наверняка, но на дальней дистанции голова может оказаться чересчур подвижной мишенью. Сердце, а то и печень — тоже сойду=т. Тут уж кто что любит. Иногда и паховая артерия не подводит.
 
Люди бизнеса, они все разные. Любой из них имеет право на одну ошибку. После второй ошибки по его душу отправляют меня. А вот в прицеле — все одинаковы. Нет добрых людей, нет злых, есть исполненные и есть чудом избежавшие. У этих личный ангел бдит, не дремлет.
 
В моей практике таких счастливцев только двое было. Одного охранник собой прикрыл — шеф мне тот промах простил, я потом месяц на него работал бесплатно. Бесплатно!
 
Считаю, это была первая ошибка шефа.
 
Другой приехал на стрелку, минута в минуту, но из машины не вышел, сразу приказал шофёру гнать в аэропорт и больше в Москве не появлялся. В Риме его видели, но тот заказ вёл уже не я.
 
Шеф тогда сказал, что моя гордыня меня и засветила, образно говоря. И очень даже конкретно повесил на меня долг в лимон евро. Мол, почувствовал объект моё яркое эго и ушёл от пули.

С того дня шеф мне серьёзных заданий не поручает. Ждёт, пока я своё эго приглушу. Лишь иногда подкинет банкира или другого мелкого неплательщика. Бери, говорит шеф, отрабатывай проценты по долгу. Второй год отрабатываю. Тружусь. Долг, правда, всё равно растёт. Уже — два лимона. Я посчитал, сколько мне таких банкиров надо. Это уже не проценты, это ошейник.
 
По-моему, это вторая ошибка шефа.
 
Он тут взялся мне книжки разные подсовывать, про Будду и прочих небожителей, которые святые. Это, говорит, чтобы ты понял: мы служим вечному циклу перерождения, чтобы у тебя палец на спусковом крючке не дрожал. А когда он у меня дрожал? Но читаю с удовольствием, некоторые места по несколько раз перечитываю.
 
Если и вправду мы в следующей жизни будем отвечать по своим грехам, то после реинкарнации мне обоих неисполненных придётся отрабатывать. По-любому буду Робин Гудом. Говорят, он стрелял без промаха и тоже по богатым.
 
Интересно, а кем станут все те, кому я помог перевоплотиться? Шеф смеётся, говорит, посмотри вокруг себя, может, кого и признаёшь. Его личные должники, говорит, превращаются в тараканов.
 
Вот только тараканов в Москве больше нет. Перевелись. Зато камер наружного наблюдения — больше, чем самих москвичей. Незаметно прийти на точку, расчехлить винтовку, отработать и так же тихо уйти — теперь целая задача.
 
А в посёлке, где живёт шеф, и камер не надо: там чужого видно за версту.
 
Итак, завтра утром. Дистанция серьезная – два километра, но в правильном месте я присмотрел правильное дерево. С первого выстрела сделаю. Под рёв трактора, который чистит дорожки, охрана даже направления не разберёт. Позицию я организовал — по науке и с комфортом. Пути отхода продуманы: ложные улики оперативникам и обманки для собак. Потом можно будет тихо гордиться, а вот светиться – незачем. Шеф учил не выпячиваться. Я ученик толковый, так и сделаю: нежно, с двух километров. Одно жаль, шеф даже не узнает, кто его.
 
Интересно, а кем шеф станет после смерти? Наверное, огромной крысой — я одну такую в центре видел. Завтра надо будет внимательнее под ноги смотреть.
 
***
 
В багажнике моих Жигулей, кроме меня, никого не было