Квартира 42

Он не помнил, как это началось. Когда именно он начал смотреть в её окно? Наверное, когда впервые заметил, что она не задёргивает шторы.
Он начал смотреть случайно. Просто однажды вернулся домой поздно, не включил свет, сел в кресло перевести дух и увидел её. Она стояла на кухне, у окна, и пила что-то из синей кружки.
Её окно было напротив его, через двор-колодец. Расстояние было такое, что можно было разглядеть даже детали.

Обычное лицо, тёмные волосы, растянутая футболка. Но что-то в ней его остановило. Не объяснить.
Он не придал этому большого значения. Ну, женщина. Ну, окно. Ну, не задёргивает шторы.
А он? Ну что он – ну, смотрит иногда.

Потом он стал ловить себя на том, что возвращается домой быстрее. Спешит. Стал понимать, что откладывает дела, лишь бы успеть к тому времени, когда она выходит на кухню.

Он выучил её расписание. Утром — чай или кофе, обязательно из большой синей кружки, которую она держала двумя руками. Потом она уходила. Возвращалась уже вечером, с пакетами. Готовила быстро ужин. Не ела. Потом садилась у окна с книгой или телефоном. Иногда к ней приходили какие-то женщины, редко мужчины. По вторникам она приходила очень поздно, по четвергам у неё бывала подруга. Он не первый раз её видел. По пятницам приходил какой-то мужик. И ему это почему-то не нравилось, хотя какое его дело. Не то чтобы он ревновал, просто физически не мог выносить его приходов.
Он не знал, как её зовут, но хотел знать. Поэтому взял и придумал ей имя – Вера. Просто подумал, что она похожа на Веру, и с тех пор иначе не называл. Вера. Вера из дома напротив. Вера, которая по утрам выходит на кухню в растянутой футболке и пьёт что-то из большой синей кружки и смотрит в телефон. Вера, которая по вечерам садится на подоконник с ноутбуком, скрещивает ноги и долго так сидит, почти не двигаясь. Вера, которая иногда плачет. Беззвучно, потому что он не слышит, а только видит, как вздрагивают плечи.

Он не был психом. Нет. Он работал, встречался с друзьями, платил налоги...
Но каждый вечер, возвращаясь домой, он первым делом садился у окна, чтобы смотреть на её окно. Такое вот свидание.
Когда-то это произошло случайно, а теперь он стал смотреть специально. Это его мучило, но не сильно. Он оправдывал себя тем, что его кресло стоит именно так, и только поэтому он смотрит... Такое странное оправдание.

Шло время, он придумывал её жизнь.
Медленно, каждый день, по кусочкам.
Он придумал, что ей тридцать четыре. Не потому что это что-то значило, а потому что у неё были такие движения — ни молодые, ни старые.

Он придумал, что она архитектор. А потом передумал и решил, нет, скорее всего, она работает в библиотеке. Она не замужем. Она любит дождь, не любит готовить, читает много, спит мало. Придумал, зачем-то, что она боится пауков, но не убивает их, а просит выйти. Что она разговаривает с холодильником, когда её никто не слышит.
Он выдумал её всю. До мелочи. До тембра голоса. До любимого слова.
Он дошел до того, что разговаривал с ней. Ночью, сидя в темноте у окна, он шептал:
— Ну и что ты сегодня делала, Вера? Кто к тебе приходил? Что за суп ты варила? Почему не стала его есть? С кем ты смеялась по телефону?

Он знал, что это безумие. Что надо бы остановиться. Что так неприлично, но не мог.

А потом он решился.
Долго готовился, репетировал слова. Придумал, как подойдёт. Как бы между прочим, чтобы смотрелось естественно. Они столкнутся у подъезда, он сделает вид, что просто проходил мимо. Или лучше не так, не столкнутся — он просто сам к ней пойдёт и скажет: "Здравствуйте, я ваш сосед из дома напротив..." Ну, а потом как получится..., зато честно.

Он представлял этот разговор много раз. Представлял её реакцию. Как она улыбнётся. Или как смутится. Как скажет, что
тоже его замечала... и всё начнётся.

Он проснулся в шесть утра, хотя будильник стоял на семь. Просто открыл глаза — и сразу понял: сегодня.

Он долго лежал, смотрел в потолок и повторял просебя одну и ту же фразу: "Я просто подойду и скажу...". Голос в голове звучал то уверенно,то жалко. То как у взрослого мужчины, то как у мальчишки.

Он встал. Прошёлся по квартире. Подошёл к окну. Она уже не спала. Стояла у плиты, что-то помешивая. Он смотрел на неё и чувствовал, как потеют ладони.
— Сегодня, — сказал он вслух. — Сегодня я с тобой познакомлюсь.
Слово "познакомлюсь" показалось ему дурацким. Как в анкете. Как в пионерском лагере.

Он отошёл от окна и начал собираться.
Сначала — душ. Мылся долго, тщательно, будто готовился к операции. Потом стоял перед зеркалом и разглядывал себя так, как не разглядывал никогда. Нос. Подбородок. Щетина.
Стоит ли побриться? Или оставить лёгкую небритость — говорят, женщинам нравится.
Он ещё не знал, что ей нравится. Поэтому на всякий случай побрился. Потом пожалел.
Потом решил, что к вечеру щетина чуть отрастёт, и это будет выглядеть естественно.

Он перебрал весь шкаф. Разложил на кровати самые приличные четыре рубашки, двое джинсов, один свитер. Смотрел на них и не мог понять, в чём из этого он будет выглядеть, как нормальный, спокойный человек.

Остановился на серой рубашке. Слишком скучная. Надел синюю. Слишком нарядная. Вернулся к серой. Потом надел свитер. Потом снял. В итоге остался в футболке и сел на кровать, понимая, что так может продолжаться до вечера.

Он позавтракал. Точнее, попытался. Поджарил яичницу, но не смог есть. Кусок не лез. Он представлял, как однажды они будут завтракать вместе. Она будет в той самой растянутой футболке и с синей кружкой. От этой мысли стало так хорошо, что он улыбнулся сам себе, но тут же поймал своё отражение в чайнике и смутился.

Он вышел из дома в десять. Решил, что надо проветриться. Ходил по району, заходил в магазины, делал вид, что рассматривает витрины, интересуется. На самом деле ничего не видел.

В час дня он зашёл в книжный. Долго стоял у полки, листал какие-то альбомы. Ему хотелось найти книгу, которая ей бы понравилась. Чтобы, когда они познакомятся, он мог сказать: "Я тут увидел одну вещь, кажется, она должна быть в вашем вкусе".
Но он не знал её вкуса. Поэтому не купил ничего.

В три он вернулся домой. Снова встал у окна. Её не было. В квартире было пусто. Он испугался: а вдруг она куда-то уехала?

Он сел в кресло и стал ждать.

В четыре она пришла. С пакетом. Он выдохнул.

В пять он снова начал собираться. Руки не слушались. Он попробовал завязать шнурки — получилось слишком туго. Переделал. Снова туго.

Он сел на пол. Закрыл глаза.

— Ты просто человек, — сказал он себе. — Она просто человек. Вы просто поговорите. Она улыбнётся. И всё.

Но внутри он понимал, что она не просто человек. Она та, которую он придумал. И ему страшно от того, что настоящая она окажется другой.

Он боялся не отказа. Он боялся, что она не совпадёт с его выдумкой. Что у неё окажется другой голос. Другой смех. Что она на самом деле не боится пауков, не любит дождь и не разговаривает с холодильником...

Он боялся, что разлюбит её.

И боялся, что не разлюбит.

В шесть он вышел из дома.
Перед подъездом остановился. Достал телефон, сделал вид, что смотрит сообщения. На самом деле просто тянул время.

Потом подошёл к ларьку. Купил белую розу. Продавщица спросила:

— На свидание?

— Что? А... не знаю. Может быть.

Продавщица улыбнулась:

— Ну удачи.

Он кивнул.

Перешёл двор.

Остановился у её подъезда.

Поднял голову.

В окне горел свет.

Дверь была приоткрыта, и он вошёл в подъезд.

Он поднялся на её этаж. Нажал на кнопку звонка.

Тишина.

Нажал ещё раз. Ещё раз. Постучал. Тихо.

Он подождал. Минуту, две... Потом спустился вниз, к консьержке. Старуха сидела в своей стеклянной будке и смотрела телевизор.
— Извините, — сказал он. — Я ищу женщину. Она живёт на четвёртом этаже, квартира сорок два. Не знаю её имени. Невысокая, тёмные волосы, лет тридцати.

Консьержка подняла на него глаза. Сняла очки.
— Сорок два? Там давно никто не живёт. Квартира пустует.
Он замер.
— Этого не может быть. Я вижу свет. Вижу её. Каждый день. Квартира сорок два.

Старуха посмотрела на него с подозрением:
— Может, вы номер квартиры перепутали?

Он не ответил. Выскочил на улицу. Поднял голову. Окна четвёртого этажа были тёмными. Он стоял, смотрел, и внутри всё тряслось.
— Вера, — прошептал он. — Вера, ну что же ты...

Он не знал, что думать. Что это было? Сон? Галлюцинация? Розыгрыш? Кто-то специально включал свет, чтобы... Хотя, зачем бы это. Кто-то наряжался в женщину, варил суп, читал у окна? Что за цирк?
Но он помнил её. Слишком отчётливо. Слишком живо. Помнил синюю кружку. Помнил растянутую футболку. Помнил, как однажды она стояла у окна и смотрела как будто прямо в его окно, прямо на него. Он же видел! Видел, как она улыбалась!

Он начал сомневаться в себе. В своём рассудке. В том, что он вообще видел. Может, он всё придумал? Может, он сходит с ума? Может, никакой Веры не было?

— Нет, — сказал он вслух. — Нет, нет, нет.

Он стоял и смотрел как дурак, на тёмные стёкла. Потом достал телефон, открыл камеру, сфотографировал дом. Увеличил снимок. Пересчитал этажи. Первый, второй, третий, четвёртый. Вот оно. Вон то окно. Крайнее справа. Он же сто раз его видел. Он же знает его, как своё собственное.

Он начал пересчитывать. Сбился. Начал снова. Палец дрожал, как у пьяного...
Потом перешёл на свою сторону. Поднялся к себе. Подошёл к окну. Вот его кресло. Вот его подоконник. Вот отсюда он смотрел.

Он отошёл на шаг. Потом на два. Потом вернулся и сел в кресло. Именно так, как сидел всегда.

Окно было на месте. То самое. Четвёртый этаж, крайнее справа. Он был уверен.

Он сидел и смотрел до тех пор, пока в глазах не начало двоиться. Потом встал. Снова спустился. Снова перешёл двор. Снова поднялся. Снова подошёл к двери.

Сорок два.

Точно.

Он стоял и смотрел на цифры. Потом медленно, очень медленно развернулся и пошёл вниз. Сел на лавочку, положил белую розу рядом. Она уже начала вянуть.

И вдруг понял.

Не было никакой Веры. Не было синей кружки. Не было растянутой футболки, ничего не было.
Он всё это придумал.
Сам.
От начала до конца.
Он влюбился в женщину, которой никогда не существовало. Нигде.
Он вернулся домой. Сел в кресло. Уставился в тёмное окно напротив. И просидел так до утра.

А утром встал, умылся, оделся и пошёл на работу.
Надо было как-то дальше жить.

...К психиатру он записался не сразу.
Сначала он три дня не выходил из дома. Лежал на диване, смотрел в потолок. Иногда вставал, подходил к окну, отдёргивал штору. Окно напротив было тёмным. Он стоял, смотрел, потом возвращался на диван.

На четвёртый день он поймал себя на том, что разговаривает вслух с самим собой.
— Она была, — говорил он. — Я же видел. Я не сумасшедший. Я видел её. У неё была синяя кружка. Она из неё пила.

Потом замолкал. Потом снова:
— Может, я ошибся подъездом. Может, консьержка старая, она не всё знает. Может, она специально? А зачем ей специально? Нет, не может быть.
Но я же видел.

На пятый день он позвонил психиатру. Номер нашел в интернете. Психиатр, нужен срочно психиатр крутилось в голове. Он долго сидел с телефоном в руке, не решаясь набрать.
Отважился.
Женский голос в трубке спросил:
— Вас что-то беспокоит?
Он хотел сказать: "Я влюбился в женщину, которой не существует". Но сказал:
— Мне нужна консультация.
Ему назначили на четверг.
В четверг он пришёл в клинику. Обычное серое здание, каких он всю жизнь избегал. Внутри пахло хлоркой и чужой бедой. Он сидел в очереди, смотрел в пол и думал: только бы не встретить знакомых. Ему понравилась мысль о знакомых, что это сейчас его волнует. Значит он ещё не совсем ку-ку.
Психиатр оказался женщиной. Лет пятидесяти, с усталым лицом и внимательными глазами. Она не улыбалась, но и не смотрела с осуждением. Просто кивнула:
– Проходите. Садитесь.
— Как вас зовут? — спросила она.
Он назвался.
— И что вас привело ко мне?
Он молчал.
Она ждала.
— Я… — он потёр ладони. —
Мне кажется, я схожу с ума.
— Почему вы так думаете?
— Я видел женщину. Долго. Каждый день. В доме напротив. Она жила в квартире на четвёртом этаже. Я смотрел на неё. Нет, не подглядывал, вы не подумайте. Просто видел. Ну, то есть она не знала, что я смотрю. Или знала. Не знаю.
Он сбился. Психиатр молчала.
— Я придумал ей имя. Вера. Я придумал ей жизнь. Работу. Привычки. Всё. Я думал о ней постоянно. Я не мог без неё. А потом пошёл к ней, а там никого не оказалось. Консьержка сказала, что квартира пустая уже полтора года.
Он замолчал.
Врач что-то записала.
— И что вы почувствовали, когда это узнали?
Он задумался.
— Пустоту.
— А сейчас? Сейчас вы её видите?
— Нет. Окно тёмное. Она больше не появлялась.
— Но вы продолжаете ждать?
Он опустил голову.
— Да.
Женщина отложила ручку. Сняла очки. Посмотрела на него с тем самым выражением, которое он ненавидел больше всего, — с пониманием.

— Послушайте, — сказала она. — То, что вы описываете, похоже на длительное состояние сильного стресса. Вам, судя по всему не хватает общения. Тепла. Внимания. Ваша психика нашла такой выход. Она создала образ, который давал вам то, чего не хватало. Это не сумасшествие. Это защита.

— Но я её видел. Вот здесь, – он показал пальцем на свою голову. — Это было реальнее, чем вы..., то есть, чем этот кабинет.
Она кивнула.
— Понимаю. Поэтому вам нужна помощь. Но не потому что вы безумны. А потому что ваша боль слишком сильна, чтобы нести её в одиночку.
Он вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сжал челюсти, задрал голову, заморгал.
— Я не хочу, чтобы она исчезала, — сказал он тихо. — Понимаете? Даже если её не было. Даже если я всё выдумал. Я не хочу её терять.
Врач долго молчала. Потом сказала:
— Никто не заставляет вас её забыть. Но вы должны научиться жить с этим. Так, чтобы это вас не разрушало.
Она выписала таблетки. Мягкие, успокоительные. И назначила следующую встречу.
Он вышел на улицу. Постоял у крыльца. В руке — рецепт. Внутри — пустота.

Он посмотрел на небо и сказал вслух:
— Ну и что мне с тобой делать, Вера?
Небо не ответило.

Он скомкал рецепт и сунул в карман.

А вечером всё-таки зашёл в аптеку. Купил таблетки.
Пил их аккуратно, по схеме.
Таблетки не помогали.
Он пил их ровно так, как написано в инструкции. Утром — одна. Вечером — одна. Запивал водой. Ложился. Закрывал глаза. Ждал эффекта.
Ничего не менялось.
Она не возвращалась. Но и не уходила.
Она была в нём, как шум в ушах. Он уже не видел её в окне. Но чувствовал. Везде.

Он садился в метро — и думал: а вдруг она едет в соседнем вагоне? Он шёл по улице — и вздрагивал от похожего женского силуэта. Он открывал кран — и вспоминал, как она пила чай, обхватив кружку двумя руками.

Он не пытался её искать. Он уже понял: искать некого.

Через месяц он перестал пить таблетки. Не потому что стало легче. Просто он понял: таблетки не лечат от этого. Они приглушают всё. А он не хотел приглушать. Он хотел помнить.

Он снова стал подходить к окну, так, как раньше. Но уже без дрожи, без надежды. Просто подходил, стоял и смотрел на тёмные стёкла.
Иногда — минуту. Иногда — полчаса. Окно всегда молчало.

Он не знал, кем была та женщина. Сомневался была ли она вообще. Но он понял: она сделала с ним что-то, чего не делал никто. Она вернула ему способность чувствовать. Даже если это была боль. Даже если это была выдумка. Даже если это была болезнь.

Она была его тайной. Его не случившейся жизнью.
Она была чем-то  непроизнесённым. Его несбывшейся. Она была его неутолённым. Его не прожитым. Его личной вечностью, которая началась в один обычный вечер и не кончилась ничем.

Он не звал её. Не ждал. Уже не разговаривал с ней. Но она всё равно приходила. Не во сне. Не в памяти. А в пустоте между мыслями. В той секунде, когда затихает один звук и ещё не начинается другой.
Так он теперь жил. Ходил на работу. Ел. Спал. Даже смеялся, иногда. Наверное.

А она была в нём, как что-то, что уже стало частью его тела.
Как хромота или как шрам.

Однажды вечером он вышел во двор. Стоял под деревом, смотрел на четвёртый этаж. На улице было сыро, пахло мокрой корой и близкой зимой. Он сунул руки в карманы и вдруг нащупал что-то бумажное. Рецепт – мятый, застиранный.
 Развернул. Прочитал. Понял, что прошёл целый год. Усмехнулся.

А окно так и не загорелось.
До сих пор.