Пушкин, рожки да ножки

(эпитомы пушкинистики)

Остались от козлика
рожки да ножки
вот так вот так
рожки да ножки


Олег Лекманов в работе «Русская словесность ХХ века на фоне Пушкина», распутывая хитросплетения сюжета набоковского рассказа «Весна в Фиальте», улавливает в нем мотивы «Евгения Онегина»:

«сообщив о годе своего знакомства с Ниной, герой затем роняет:
«Я только что кончил лицей».

Любого российского более или менее культурного человека слово «лицей» обязательно заставит вспомнить о самом прославленном из отечественных поэтов, тем более что «Весна в Фиальте» густо насыщена реминисценциями из его произведений (о героине, например, говорится, что у нее «пушкинские ножки»).

Сдается мне, что «пушкинские ножки» Набоковым «подброшены» отнюдь не случайно. А специально для таких остро наблюдательных литературоведов, как Олег Лекманов.
 
Впрочем, никаких намеков на то, что они непременно принадлежат Татьяне Лариной, Набоков, увы, нам не делает. Поэтому с таким же успехом под весь «онегинский» колорит (зима, деревня, именины, ампирный декор) у Набокова можно подверстать всего Пушкина, как, впрочем, и его дядю, стихотворца Василия Львовича с его поэмой «Опасный сосед».
В борделе, куда по наводке Василия Львовича направляется главный герой поэмы Буянов, всяческих ножек было предостаточно.

Пушкин обожал бордели ... дешевые
У Кокушкина моста
Там потом и Достоевский поселился

"Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда — при англичанах дурачим Василья Львовича; пред M-me de Stal заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русский барин кричит: мальчик! забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Все это попадает в его журнал и печатается в Европе — это мерзко. Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и <бордели> — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство.
В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой:
где ж мой поэт? в нем дарование приметно
— услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница."

Из письма опального, покинувшего из-за вздора госслужбу царю, поэта АС Пушкина камергеру князю поэту ПА Вяземскому от 27 мая 1826-го из Михайловского ИТУ в гранитный столичный СПб, который через пяток лет станет для первого респондента "свинским" для "рогатого скота":

В первой песне о Евгении Онегине (Татьяна Ларина (ур. Грандисон) явится дикаркой только в серединке второй), которую, мистифицируя, автор назвал Хандрой, он целых 15 раз принимался описывать, воспевать и поругивать женские ножки ... даже намекать что у их истока засело ...  Песнь эту вполне можно именовать НОЖКИ ...

Вот откуда рожки