Денги

 
 Все совпадения с реальными сотрудниками археологического института, равно как и с самим институтом, случайны.

 (Фрагмент)
 
   
 
   - Украли! Нет, я повешусь.
   - Погоди вешаться. Объясни сначала, что у тебя украли: машину, собаку, жену?
   - Жену? Я бы еще денег дал. Но не из тех, что украли.
   - Кошелек что ли утащили?
   - Почти.
   - Что значит 'почти'? Ты в своем уме? Может, скорую вызвать?
   - Нет, я не вынесу. Мне плохо. Дай водки, а лучше коньяку.
   - Обойдешься, совсем голова съедет.
  Этот путаный разговор, происходил в частном сыскном агентстве 'Добрый Тобби' Николая Мигренева, по прозвищу Мигрень. А мучил его вроде как бессмыслицей школьный приятель Афанасий Каблуков - научный сотрудника археологического института. В школе его прозвали Каблуком.
  Мигрень открыл холодильник, достал полбутылки сухого вина, наполнил два стакана, один протянул несчастному однокашнику. Тот взахлеб, с причмокиванием опрокинул в себя кислое вино, удовлетворенно выдохнул, попросил еще.
   - Хватит. Говори.
  Жадно покосившись на бутылку, потенциальный висельник, ответил:
   - Денги. Чешуйки серебряные. Десять штук. Времен самого Василия Темного.
   - Что, очень ценные?
   - Для меня и науки невероятно. Я собирался на них диссертацию защищать. Понимаешь, на трех монетах было отчеканено имя Василия, но не Темного, а Василия Косого, сына звенигородского князя Юрия Дмитриевича, который...
   - Погоди. Не части. Этот Василий, не этот. Мне как слону до Титана - спутника Сатурна.
   - Это важно. На денгах - чешуйках обычно изображался всадник с соколом в руке. Или мечом. И круговая надпись: 'Князь великий Василий'. В 1433 году московский престол захватил Юрий Дмитриевич - дядя Василия Темного и стал чеканить монеты со своим именем и именем, как я уже упомянул, Васьки Косого. А вот Шемяка - второй сын Юрия, двоюродный брат Василия Темного, которого он и ослепил, на чешуйках стал чеканить два имени: 'Юрий' и 'Василий'. Но ни разу, как всегда считалось, своего - 'Дмитрий'. Мол, не успел, недолго просидел в Кремле и по настоянию епископа Ионы, освободил из темницы Василия...
   - Нет, это невыносимо. - Мигрень налил себе стакан, залпом выпил. - Ты можешь говорить по сути дела?
   - По сути. Что, по сути? Ах, да. И вдруг, в Угличе, там, где теперь восстанавливаются деревянные стены Кремля, какие они были при Шемяке, я нахожу 'денги' с его именем - 'Дмитрий'! Семь из десяти пропавших у меня монет!
   - Понятно. Хотя не очень. Точное место, где ты их нашел, когда, с кем, где хранил, кто об этом знал? Есть ли завистники в институте? Отвечай по порядку, а то выгоню, у меня и без тебя дел полно. Вон, во втором подъезде опять детскую коляску свистнули, а возле ночного магазина у солидной дамы Перхушкиной болонку увели. Правда, непонятно что она делала ночью в магазине.
  В последнее время Мигрень, в основном, и занимался такими пустяковыми делами, но они приносили хоть какой - то доход, позволявший не умереть с голоду, содержать агентство. А хотел хорошего, интересного дела. И конечно теперь он не собирался выгонять школьного приятеля, острым чутьем уловил, что дело может быть необычным, тем более связанным с историей, которую он еще со школьной скамьи обожал. Но вот стал ментом, а Каблук, мечтавший быть следователем как 'киношный' майор Знаменский, стал историком, вернее, археологом.
  После вина и бессонной ночи - Коле почему - то не спалось, рассматривал в небе цепочку спутников Илона Маска над городом - Мигрень разомлел. А Каблуков вместо того, чтобы четко отвечать на поставленные вопросы, начал рассказывать 'балладу' о том, как Дмитрий Шемяка захватил великого князя московского Василия Васильевича в Троицком монастыре и ослепил его.
  И Мигрень приятеля не перебивал.
 
 
  1446(6654), месяца лютня, в 13 день.
 
 
  Глухой зимней ночью, когда с неба свалился тяжелый, как шрапнель из пищали град, к стенам Троицкого монастыря подобралась орда. Окружила. Уперлась тугой волной в дубовые ворота, окованные массивными, чугунными трилистниками. Но орда не татарская, не хана Улу - Мухаммеда, у которого Василий Васильевич недавно побывал в плену, а потом получил ярлык на великое княжение московское. Орда надвинулась русская, православная, во главе с князем Иваном Можайским - товарищем вечного врага Василия, его двоюродного брата - Дмитрия Шемяки, тоже великого князя суздальского рода Рюриковичей. Сам Дмитрий Юрьевич, узнав, что братец отправился с семейством на богомолье в Троицкую обитель, без боя, подговорив 'блазных', жадных бояр и дьяков, взял Москву и сел на московский великокняжеский престол. И сразу решил отомстить Василию Васильевичу, в первую очередь за ослепленного им брата, тоже Василия, прозванного теперь Косым.
  Но как же не заметила внешняя стража монастырская приближение такого войска? Оно подошло не сразу, Можайский удумал хитрость: отправил к монастырю крытые повозки смердов якобы с рыбой и хлебом, на которые нетрезвая стража не обратила внимания. А из повозок выскочили стрельцы и перебили ее. Стража на стенах и башнях тоже предавалась винопитию, а когда спохватилась, было уже поздно.
  Василий Васильевич заперся в Троицком соборе. Можайский отправил к нему переговорщика - дьяка Артемия Кузяева. Это был редкобородый человек на кривых маленьких ножках, с большой, зеленой бородавкой на носу. Передал послание от Шемяки.
  'Для чего любишь татар и даёшь им русские города на кормление? Для чего серебром и золотом христианским осыпаешь неверных? Для чего изнуряешь народ податями? Для чего ослепил брата нашего, Василия Косого?'
  Василий Васильевич возмутился, схватил дьяка за грудки:
   - Как ты смеешь, холоп, являться ко мне с этой песьей грамотой! Пошел вон, отпрыск поганый, не то велю тебя сейчас к языку колокольному привязать, да в набат ударить. Послушаю, как выть станешь, пока мозги твои скудоумные по округе не разлетятся.
  Кузяев ухмыльнулся:
   - А не боишься, Василий, святое место опоганить мозгами моими скудоумными?
   - Господь простит мне, великому князю московскому, ради праведного дела.
   - Бывшему великому князю, Василий. Теперь Димитрий в Кремле на столе великокняжеском почивает. А тебе, окромя этой грамоты, велел передать на словах: ежели не уймешь свою спесь, не покоришься миром, будет тебе страшная месть за поруганного тобой его брата Василия, ставшего по твоей милости, Косым. А покоришься, окажут тебе милость великую, не потеряешь ни живота своего, ни семейства, ни почестей княжеских. Дарует тебе Шемяка удел в Угличе или где ещё.
   - Пошел вон, - повторил Василий Васильевич, но уже не так громко и резко, как прежде.
  Всю ночь молился Василий, слезы лил пред святыми ликами.
  А утром, как рассвело, вышел из ворот к князю Ивану Можайскому с иконой Божьей Матери, опустив глаза, молвил:
   - Брат, мы целовали Животворящий Крест и эту икону в этой церкви у гроба чудотворца Сергия, чтобы нам не мыслить и не желать никому от братии между собой никакого зла; а вот сейчас не знаю, что сбудется надо мной, но предаюсь в твои руки.
  Иван Андреевич ответил, что он, как тоже Рюрикович, внук великого князя Дмитрия Донского, сдержит свое слово и не причинит вреда Василию Васильевичу.
  Однако князь своего слова не сдержал. Василия связали и на простой телеге отвезли в Москву. Шемяка отомстил за брата - ослепил Василия Васильевича расплавленным оловом, но убивать не стал. Даже отсыпал ему, словно в насмешку, три шапки серебра - отчеканенных 'чешуек' с его именем 'Дмитрий - Господарь Земли Русской' и отправил в Угличскую крепость.
 
***
 
 - Так впервые на Руси великий князь, в лице Шемяки, принял титул 'господарь', закрепил его на денгах. Василий Васильевич стал после ослепления именоваться Темным, а вернув себе трон, тоже начал величать себя господарем. А вот государем будет уже Иван III, - завершил рассказ Афанасий Каблуков.
   - Да, занятная история, - сказал Мигрень. - Только какое отношение она имеет к делу? Ну, кроме того, что Шемяка подарил монеты Василию Васильевичу со своим именем, которые я так понимаю, и пропали у тебя, Каблук?
   - Не пропали, - возразил археолог. - Украли. Их нашли в Угличе, на берегу Волги, недалеко от Спасо - Преображенского собора, там, где новую деревянную стену ставят. Рабочие зачерпнули ковшом грунт, а из него посыпался, как они сказали, какой - то хлам. Хорошо неподалеку оказался я с моими студентами, мы ездили на экскурсию в Угличский кремль. Ребята разобрали 'хлам' и нашли в чудом сохранившемся глиняном кувшине эти монеты.
   - Студенты, говоришь? А вот и еще один студиоз, правда, бывший.
  В офис вошел друг и помощник отставного опера Мигренева, молодой журналист Слава Сверлицин, закончивший недавно журфак МГУ, которого Коля прозвал Сверлом. Он принес пару бутылок сухого вина и пирожных 'Наполеон' по случаю второй годовщины сыскного агентства 'Добрый Тобби'. Об этом Коля благополучно забыл и теперь очень обрадовался. Он обожал слоеные пирожные и крымское вино. За вином Мигренев рассказал Сверлу о несчастье, которое постигло Каблукова. Первым делом журналист спросил археолога о студентах.
   - Трое парней и две девушки, - ответил археолог. - Они всем сердцем любят археологию, а не учатся для галочки, лишь бы получить диплом. Вот я и отобрал на ознакомительную экскурсию только пятерых из всего курса.
   - Кто - нибудь из парней носит имя Дмитрий?
  Коля одобрительно подмигнул помощнику:
   - Я тоже об этом подумал - возможно, кого - то из студиозов посетила мания величия, заел червяк честолюбия, мол, он тоже Дмитрий.
  Афанасий Петрович решительно замахал руками, словно отмахивался от роя комаров:
   - Ни Дмитрия, ни Василия среди них нет. Равно как нет и Софьи, так звали мать Василия II, сорвавшую золотой пояс Дмитрия Донского с Василия Косого.
   - А почему она это сделала? - поинтересовался Слава. - Читал в университете, да забыл.
   - Плохо, значит, читали, - проворчал Каблуков. - Если коротко: Софья Витовна посчитала пояс на Василии Косом оскорблением московскому княжескому дому Рюриковичей, незаконное его присвоение звенигородскими князьями, к которым и принадлежал Василий Юрьевич. Она жутко унизила звенигородских Рюриковичей и подлила масла в огонь междоусобицы.
   - Стоп! Стоп! - Слава разлил по бокалам вино. - Без бутылки явно не разберешься. Что вообще это был за пояс, откуда он появился?
   - Ну, какая разница! - воскликнул Каблуков. - Речь ведь не о поясе, а монетах, которые у меня украли.
   - И тем не менее.
  Афанасий Петрович тяжело вздохнул, отхлебнул вина, поморщился:
   - Кислятина. Лучше бы портвейна взяли. Ну, извольте. Этот золотой пояс подарил суздальский князь Дмитрий Константинович Дмитрию Донскому на свадьбу с его дочерью Евдокией. Пояс был украшен редкими драгоценными камнями. На него позарился некий московский тысяцкий Василий Вельяминов. Он сделал дешевую копию пояса и подменил его. А настоящий стал передавать своим суздальским родственникам. Так пояс оказался у Василия Юрьевича Косого. А на свадьбе Василия Васильевича некто боярин Кошкин - дряхлый старик, знавший Дмитрия Донского, признал на Косом настоящий пояс. Софья Витовна разгневалась, восприняла это как личное оскорбление и сорвала с него реликвию. Дальше я уже говорил, снова началась война между княжескими родами. И закончилась ослеплением Василия Васильевича.
   - И где теперь этот золотой пояс? - спросил Мигрень.
  Археолог пожал плечами:
   - Неизвестно. Его нет ни в собраниях Московского Кремля, ни в запасниках Исторического музея, вообще никаких о нем сведений. Возможно, его продали полякам в Смутное время. Или они его просто украли, как многое другое. Ляхи ничем не гнушались. Но следов никаких. И опять же не понимаю, какое пояс имеет отношение к моим пропавшим денгам? Вернее, к денгам Дмитрия Шемяки?
  Ни Коля, ни Слава не ответили. Сверлицин спросил:
   - Монеты хранились в институте, в сейфе вашего кабинета?
   - В сейфе? - удивился Каблуков. - Это по телевизору научные институты обеспечены всем необходимым. А на практике как было, так и осталось. В обычном деревянном шкафу денги лежали, в пластиковой коробочке. Ключ всегда при мне.
  Археолог продемонстрировал массивную связку ключей.
   - Хорошо. А был ли тогда в Угличе составлен акт о находке? - продолжил допытываться Сверло. - Насколько мне известно, нужно было вызвать полицию. Она бы организовала экспертизу, привлекла...
   - Кого привлекла, меня в качестве эксперта? - ухмыльнулся Каблуков. - А потом, значит, полицейские вызвали бы сотрудников Центрального музея древнерусской культуры, нумизматов, чтобы оценить стоимость клада. А ленивым ментам это было бы надо? Вот если бы нашлось золото, тогда да, они бы первыми прилетели. Ох, простите за 'ленивых', я не хотел...
   - Понимаю, вырвалось, - улыбнулся Коля. - Я давно не мент, а частный сыскарь. К тому же это не оскорбление, а истина, но касающаяся не всех ментов. Есть честные полицейские, поверь, Каблук, и их большинство.
   - То есть, вы сами, как специалист, оценили находку с исторической точки зрения и никак ее не оформили. Правильно понимаю? - спросил Сверлицин.
   - Правильно, - подтвердил Каблуков. - Историческую ценность мог подтвердить только я, ну или мои коллеги. Был бы просто долгий, бюрократический бег по кругу.
   - А в институте?
   - Что 'в институте'?
   - Ну, вы поставили в известность руководство?
   - А как же! Я же говорил Коле, что написал уже диссертацию на эту тему, собирался подать заявку на ее защиту, и тут исчезло, как у вас говорят, вещественное доказательство.
   - Есть же наверняка фото, видео. Свидетельство студентов, наконец.
   - Этого недостаточно для защиты. И вообще, пропажа монет Шемяки - величайшая трагедия моей жизни.
   - А теперь вы не можете обратиться в полицию, потому что не оформили находку, - заключил Сверло.
   - Да, черт возьми, да! Не оформил. Кажется, я зря теряю время.
  Каблуков решительно поднялся, вероятно, собираясь уйти или просто показать свое возмущение глупым, по его мнению, вопросам.
  Коля ухватил археолога за рукав пиджака, рывком опустил на место, протянул ему бокал вина.
   - Не егози, Каблук, выпей. Найдем мы твои чешуйки, а, может, кое - что еще.
  Каблуков тяжело вздохнул, обмяк.
   - Только на тебя и надежда, Коля, - вздохнул Афанасий Петрович. - Я никогда не сомневался в твоих детективных способностях.
   - Давай ключ.
   - Какой?
   - Не тупи, Каблук. От шкафа.
   - Зачем?
   - Прогоню, если будешь задавать идиотские вопросы.
   - Не надо.
   - Тогда будем считать, что я принял от тебя заявление и следствие началось. Завтра закажешь нам со Славой пропуска в твою археологическую преисподнюю. И представишь нас своим коллегам... Впрочем, нет, никак не представляй. Так оно будет лучше. Да, не забудь про тех пятерых студентов, что откопали вместе с тобой монеты в Угличе. Чтобы предстали завтра пред наши светлые очи. Понял?
   - Всё сделаю так, как скажешь, Коля.
   - А почему чешуйки с именем 'Дмитрий' закопали в Угличе? Этому есть объяснение? - спросил Сверлицин. - Чей - то клад?
  К удивлению Сверла, Каблуков залпом осушил сразу два полных стакана вина и задумался.
   - Есть, - ответил он, наконец, морщась то ли от 'кислятины', то ли от мыслей. - Дело не в кладе. Найдены записи в Белом городе некоего колдуна и прорицателя при Василии Темном по имени Ефимка Соколец.
   - Колдуна? - удивился Слава.
   - Да, несмотря на принятие христианства, на Руси колдуны и чародеи были распространенным явлением. Их не сжигали на кострах, как в Европе, разве что иногда, когда не угождали эти прорицатели князю, потом царю. Иван Грозный извел их немереное количество. Боялся и призывал, слушал, ни одного дела без них не начинал. Так же и Василий Темный. Церковь осуждала 'богопротивное язычество', но ничего поделать не могла. А потому...
   - Так что в записях Ефимки? - перебил школьного приятеля Коля, которому не терпелось добраться до сути вопроса.
  Археолог довольно ухмыльнулся, он явно вошел во вкус рассказчика, пригубил стакан с 'кислятиной', отер пальцами губы:
   - А вот слушайте.
 
 
  1446(6654), месяца лютня, в 25 день.
 
 
  В жуткий утренний холод, княжеский обоз, шедший из Москвы в Углич, остановился в Калязине, во дворе питейной корчмы с жилыми комнатами 'Лисий хвост'. 'Великого слепца' Василия Васильевича слуги вывели под руки из крытой, утепленной медвежьими шкурами повозки, отнесли в 'жилищник' над шинком. Простой топчан с соломенным матрацем и подушкой, шкуры заячьи, сшитые в одеяло да кривой стул, вот и вся ночлежка. Но и этому растоптанный, униженный 'проклятым Шемякой' великий князь был рад - изнемог в пути от гнева, боли, ненависти и бессильной злобы. А еще от всепоглощающей, беспросветной тьмы...
  Велел принести икону Божьей Матери, ту с которой выходил в Троицком монастыре к 'ащеулу' Ивану Можайскому. Долго молился, пока даже у холопа, а теперь дорожного постельничего Петьки Амвросьева, державшего перед князем святой лик, не стали от усталости подгибаться ноги.
  После молитвы позвал кудесника и прорицателя Ефимку Сокольца. Ефим был родом из тверских смердов, прославившийся там своими чудесными предсказаниями. У кого, когда свадьба, кто, когда помрет, а кто и в 'знатные люди' выбьется. Это из смердов - то знатным человеци станет, ха - ха. Ну да, говори, говори, Ефимка, сладкие речи приятнее навоза. И все же верили, потому как про 'свадьбы и похороны' нередко угадывал. Его подарил Василию Васильевичу тверской князь Борис Александрович на свадьбу с Марией - дочерью князя Ярослава Боровского. Ефимка прижился в Кремле благодаря именно Марии. Сам великий князь не особенно верил в его чудеса и редко к нему обращался. Но теперь вдруг испытал в нём потребность. Спросил вошедшего кудесника сходу:
   - Говори как на духу, Соколец: верну ли я себе московский престол?
   - Конечно, великий князь. Другого исхода и быть не может. Шемяка на столе кремлевском долго не просидит. Звезды теперь выстроились в ряд за Меркурием...
   - Не надо про Меркурий, скажи прямо: когда сие случится? Когда Шемяка - песий сын, получит по заслугам от небес или кого еще, за свою лютую подлость? Кем я буду отомщен?
   - Найдется такой мститель на земле. Десять месяцев прозябать тебе, великий князь, в Угличе, потом месяц в Твери у князя Бориса. Он тебе и откроет дорогу на престол московский.
   - А не врешь? Как же Бориска станет моим товарищем, когда он теперь помог Дмитрию прогнать меня из Москвы, занять мое великокняжеское место, дарованное мне Всевышним? Голос свой подал за мое ослепление.
   - Один он и противился тому, да Шемяка уломал, пригрозил, что заберет у него Тверь. Слаб человек.
   - Слаб не тот, кто от бури гнется, а кто от ветерка ломается. Тьфу. Какая мне ему вера!
   - Всё в жизни переменчиво, великий князь. Сам видишь.
   - Ну?!
   - Ох, прости неразумного Ефимку, великий князь, оговорился.
   - Велю вот и тебя к тьме присовокупить, будешь знать, как оговариваться. Ладно, не трясись, давай, сочиняй дальше.
   - Борис Андреевич вскоре одумается, встанет за тебя, - продолжил прорицатель. - С Шемякой он связался, потому как боялся, что ты его задавишь, Тверское княжество к Москве подгребешь. Он ить именно от страха и к Литве даже прибиться хотел. Да там теперь со свеями беда, лезут, аки татарва на Русь. Литва ему не опора.
   - От чего же это Бориске Литва милее Москвы стала, а?
   - Не знаю, Василий Васильевич, возможно, по скудоумству тамошних князей.
   - Не тебе, холоп, судить о великих мира сего и их делах, обзывать непотребными словесами. Ладно. Так как сделать, чтобы Борис одумался?
   - Пообещай ему, что не тронешь его княжества, и он отступится от Димитрия. Поклянись на Святом писании. И потом, видит Борис, что многие бояре, дворяне, да служивые на твоей стороне, только выжидают удобного случая тебя на трон вернуть. А он осторожный, видит через какое игольное ушко лучше проползти. Но все одно княжество Тверское станет Московским. Не теперь, через четыре десятка лет.
   - Опять врешь, чародей! А когда ты не врал?! - воскликнул Василий Васильевич. - Не ты ли предсказывал мне на свадьбу, что ждет меня с Марией Ярославной светлый, безоблачный путь! А я теперь во тьме потерялся, света белого не вижу. Она в темнице чуть не до костей истлела!
   - Так теперь - то жива - здорова и ты, великий князь, в рай не перебрался.
   - Врешь ты всё, Ефимка, паскудник. Велю тебя утопить в Волге.
  Вдруг князь разрыдался, из его пустых глазниц, прикрытых повязкой, потекли слезы.
   - Надобно бы тебе зенки наглые выколоть, али на кол посадить за твои брыдливые, лободырные предсказания, - продолжил, несколько успокоившись, Василий Васильевич. - Да Мария к тебе благоволит. Добралась ли она уже до Углича, а матушка Софья до Чухломы, куда ее сослал Шемяка?
  Семейный обоз - с Марией Ярославной и челядью, отправился в Углич на седмицу раньше княжеского каравана, чтобы хоть как - то обустроить в тамошнем кремле жилье к его приезду. Мария была рада вырваться на волю, хоть в Углич, хоть куда, ведь несколько месяцев она томилась в заточении, пока Шемяка с Можайским и тверским князем Борисом решали что с ней и Василием делать. Потом Шемяка, утолив жажду мести, позволил Василию 'поправить здоровье' у немецких лекарей в Замоскворечье у Наливки. Там еще при родиче Василия появилось поселение из наемных иноземцев, служивших в страже великого князя.
   - Всё будет, как я говорю, - решительно заявил прорицатель Соколец. - Ты вернешь себе престол, великий князь, Мария Ярославна вновь станет великой княжной, воскресит поруганную честь Троицкого монастыря, где тебя подло пленил Иван Можайский, осквернив тем самым стены святой обители. Но для всего этого нужно кое - что сделать.
   - Что именно? - тихо спросил Василий, которого вдруг покинули силы. - Богоугодное что - то сотворить, молиться денно и нощно? То и делаю. Народ милостью своей ублажить? Ладно, велю денги Шемяки с его именем отчеканенным, людишкам раздать, все до последней чешуйки. Прямо здесь, в шинке, и пожалую самолично, пусть православные порадуются. Его злые денги мне не потребны.
   - Тогда они сделают людям добро. Разве этого ты хочешь? - возразил Ефим.
   - Нет. Верно. Злое злато - зло и принесет. Так что, в Волгу их бросить? Рыбам на корм пустить? Так они подавятся моим серебром. Моим! Мои денги переплавил, ирод, и со своим подлым именем 'Дмитрий' заново монеты отчеканил, да еще присовокупил: великий господарь! Не господарь он, а проказник люциферовый! Прокляну его!
   - Рыбам денги не надобны, - ответил прорицатель. - Они умнее людей, на злато - серебро не зарятся. И проклятием делу не поможешь. Они с Дмитрия Юрьевича стекут, как с гуся вода. Нет. От злого Люцифера денги пришли, к Люциферу должны и уйти.
   - Это как же?
   - Закопать их следует и в разных местах. А там где будут закопаны, крестики из осины, в виде кольев воткнуть. А ежели кто их найдет, тот язвами покроется и чирьями страшными. И долго не проживет, в Люциферово царство и отправится. Проклятие тем самым с себя, великий князь, снимешь, а на Шемяку оно перейдет.
  Василий Васильевич тяжело вздохнул:
   - Врешь ты всё, Ефимка, велю тебя все же казнить, прохвоста. Ладно, не трясись. Будь по твоему, сделаю, как скажешь, мне теперь терять нечего. А злым денгам и в самом деле место в могилах под осиновыми колами.
 
 
  ***
 
   - Значит, Василий Темный поддался на уговоры прорицателя и велел закопать денги Шемяки, но почему же вы нашли монеты и с именем Василия? - задал вопрос Мигрень, внимательно выслушав 'сказку'.
   - Чешуйки с Василием и Юрием, - уточнил археолог. - Видно, денги с двумя именами появились еще тогда, когда на московском престоле короткое время находился князь Юрий - дядя Василия Васильевича. А в найденном кувшине они оказались вместе вероятно потому, что это был чей - то схрон. Кто - то не побоялся, разрыл 'серебряные могилы' под осиновыми кольями и присвоил денги Шемяки.
   - Наверняка прорицатель Ефимка их и присвоил, - сказал Сверлицин. - Прям, кот Базилио и Буратино. Или кто из окружения князя, не сам же он их зарывал в землю.
   - Конечно, не сам, - согласился археолог.
   - И все же, так или иначе, Василий поверил кудеснику, - сказал Коля, копаясь в телефоне. - А все его предсказания, ведь сбылись! Вот, читаю в интернете: Василий Васильевич вернул себе московский престол через десять месяцев ссылки в Углич, благодаря тверскому князю Борису Андреевичу. А в 1485 году, через сорок лет после разговора князя с колдуном, Иван III взял Тверь и присоединил её к Москве. Надо же!
   - Ничего удивительного, - пожал плечами журналист, тоже листая Сеть. - Кудесник был не дураком и точно понял, что только союз с тверским князем может вернуть ему престол. А десять месяцев... Возможно, просто угадал. Или действительно обладал предвидением, как Ванга. Но тогда вопрос: почему вы, уважаемый господин Каблуков, и ваши студенты не покрылись язвами и чирьями, найдя монеты Дмитрия Шемяки с его именем?
   - Дурацкий вопрос, - господин журналист, - парировал археолог. - Нельзя же слепо верить колдунам и чародеям. Ну да, кое - что они способны угадывать исходя из обстоятельств, обладая острым чутьем, не умом. Но вы правы в том, что чародей, вероятно, и разрыл 'могилки'. А чтобы этого не сделали раньше его, напугал язвами, чирьями и смертью. Ну, мне пора, у меня кафедра. Завтра жду вас в институте, пропуска будут заказаны.
  Допив вино прямо из бутылки, археолог удалился.
 
  ***
 
  В археологическом институте было тихо, как в старом княжеском склепе. Сонный охранник на 'воротах' никак не мог понять, почему временные электронные пропуска Мигреня и Сверла не срабатывают. Наконец, нажал какую - то кнопку, и доступ был открыт. Как и было обговорено, Каблуков на входе их не встречал, сыщики сами поднялись к нему на кафедру, где толпились студенты и невысокий, полный мужчина, на правой щеке которого назревал большой прыщ или фурункул.
  Слава кивнул на него. Мигрень поморщился, мол, прекрати дурить, Сверло, мало ли что у человека случилось - простудился, нехорошо побрился. Хотя и сам Коля, понимая глупость возникшего подозрения, заострил на мужчине внимание.
   - Вы к кому? - обратился мужчина к сыщикам.
   - Мы пока толком сами не знаем, - начал Слава, нам бы...
  Человек его перебил:
   - Как же вы вошли в институт, кто вам пропуск выписал? Кто вы такие вообще?
  Коля расплылся в своей страшной улыбке аллозавра, отчего мужчина даже отпрянул, ответил:
   - Мы только что из Углича. Археологи - любители.
   - Черные копатели?! - воскликнул мужчина на бейдже которого значилось: ' С.И. Натанзон. Зам. директора'.
  Студенты перестали галдеть. Подошли.
   - Что вы! Просто любители, - успокоил его Слава. - Всё что находим, передаем в местный музей.
   - Да? - недоверчиво покосился на журналиста заместитель директора. - И что же вас к нам привело?
  Слава взял его по-свойски под руку:
   - Я Вячеслав Сверлицин, работаю в одной консалтинговой компании, администратором, а это мой наставник Николай Мигренев, он бухгалтер. А вас как величать?
  Коля мысленно икнул: они со Сверлом заранее договорились, что оба просто предприниматели, но о бухгалтере речи не было. И чего это Сверла понесло? Мигрень с детства считать нормально не умел, в школе по арифметике были одни двойки.
  И, тем не менее, он кивнул, подтверждая свой 'бухгалтерский' статус.
  Замдиректора попытался высвободиться, но Сверло держал его крепко. Зам все же представился:
   - Савелий Исаевич. Натанзон. Да уберите же руки.
  Слава ослабил хватку, сказал:
   - В Угличе, на берегу Волги мы нашли странные серебряные монеты времен Василия Васильевича Темного.
  Замдиректора заморгал, студенты приблизились.
   - Почему же странные? - спросил уже заинтересованно Натанзон.
   - Насколько нам известно, - продолжил Сверло, - в те времена, на денгах чеканили имена князей 'Василий' и 'Юрий'. Но ни разу с именем 'Дмитрий'. И вдруг...
   - И что же? Подождите, вы нашли денги с 'Дмитрием'?
   - Да.
   - Невероятно, - развел руками Натанзон. - Дмитрий Шемяка, насколько науке теперь известно, действительно отчеканил некоторое количество чешуек со своим именем, пока сидел на княжеском престоле в Москве. Наш научный сотрудник Афанасий Петрович Каблуков и вот эти студенты, находясь в Угличе, случайно обнаружили в земле такие денги. Невероятно. И много вы нашли?
   - Много, - честно и страшно взглянув Натанзону в глаза, сказал Коля. - Очень много, хоть трактором вывози.
   - Невероятно, - повторил видимо, любимое слово Савелий Исаевич. - И что же вы...
   - Мы хотим получить квалифицированную консультацию по этим монетам, сравнить их с вашими.
  Натанзон замялся:
   - Да, но... Видите ли, мы можем вам дать консультацию, но сравнить... Нет.
  Коля не преминул вставить заместителю фитиль:
   - Почему же, вы их уже продали на Сотбисе?
   - Что вы себе позволяете! - возмутился Натанзон. - Ничего мы не продавали. Просто они пропали.
   - Неужели? И каким же образом они пропали?
   - Неизвестно. Лежали в шкафу у нашего сотрудника товарища Каблукова. И исчезли.
   - Как же так, взяли и просто исчезли? Вы в полицию заявили?
   - Да. Нет. Но мы...
   - А почему у вас фурункул на лице?
  Это был явный перебор от Коли. Сверло даже поморщился и фыркнул, но Мигреня уже понесло:
   - Легенда гласит, что если кто украдет денги Шемяки, покроется язвами и прыщами. Думаю, это не легенда. А в полицию вы не сообщили, потому что прикарманили ценную находку. Так?
  Студенты поняли, что назревает нечто скандальное, интересное, придвинулись ближе. Коля им сказал:
   - Вас это тоже касается. Одна шайка - лейка.
  Одна из девушек откинула густую, ржаную прядь волос с синих глаз, сверкнула ими:
   - Вы вообще кто такие? Что - то не похожи на любителей археологии.
   - Да, - подтвердил заместитель директора, - совсем не похожи.
  Мигрень ухмыльнулся, достал удостоверение частного сыщика в обложке МВД, с двуглавым орлом. Он купил обложку в обычном ларьке и не снимал ее для солидности. Ну что такое частный сыщик? Никакого уважения. А герб, триколор производили магическое действие, почти никто, никогда не пытался вникнуть в содержание 'ксивы'. К тому же и 'дикое' лицо Коли говорило о многом. И теперь раскрывать удостоверения не понадобилось, Натанзон побледнел:
   - Я так и знал. Я предвидел, что этим всё закончится.
   - Чем именно?
   - Сначала официально он не зарегистрировал находку, потом, когда денги пропали, отказался вызвать правоохранителей.
   - Кто 'он'? - Слава сделал вид, что не понимает о ком речь.
   - О Каблукове, разумеется.
  Натанзон распахнул дверь кафедры:
   - Афанасий Петрович, выходи, тут по твою душу прилетели. А я тебя предупреждал.
  Каблуков вышел с удивленным лицом, кивнул Коле, но руку протянул почему - то Сверлу. Тот ее пожал, сказал:
   - У нас к вам, господин Каблуков, несколько серьезных вопросов, наедине. А вы все не расходитесь, ждите тут.
   - И я? - спросил упавшим голосом Натанзон.
   - Вы в первую очередь.
   - Мне бы к директору, доложить.
  Каблуков накануне предупредил сыщиков, что директора в институте не будет, только его зам Натанзон.
   - Не сочиняйте, Савелий Исаевич, - обрезал его Коля. - Директор ваш в отсутствии, так что извольте отвечать за всё сами.
  Осведомленность сыщиков окончательно добила Натанзона, он побледнел еще больше, покорно кивнул.
  Мигрень и Сверло подхватили Каблукова под руки, затащили его обратно на кафедру. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.
  Заранее они ни о чем не договаривались - как пойдет, так и будет. Это не понравилось Каблукову, он любил точность и план во всем. Мигрень ему сказал по телефону утром: если будешь меня слушать и делать, как я скажу, сегодня же узнаем имя вора.
   - Ты что же, собираешься провернуть экспромт? Но в чем он хоть будет выражаться?
   - Не твое дело, Каблук. Дыши глубже, моргай чаще, чтобы я не сделал. И не перечь. И все будет окей.
  Спросил Колю о 'экспромте' и Слава. На что Мигрень лишь пожал плечами:
   - Откуда я знаю, на месте видно будет.
  И вот теперь, оказавшись на кафедре Каблукова, Коля начал свой экспромт. Минуту назад он и сам не знал, что это будет.
  Мигрень схватил Афанасия Петровича за грудки, прошептал ему:
   - Ори громче плаксивым голосом.
   - Что орать? - удивился Каблуков.
  И Коля, как можно громче закричал:
   - Это ты, паскудник, ащеул брыдливый, спёр сам у себя денги Шемяки?
  Археолог остолбенел, не зная, что отвечать. Сверло моментально понял задумку Коли, ткнул его в ребро:
   - Говори, пес окаянный, не то в тюрьме сгниешь, как Васька Косой.
   - Василий не гнил в тюрьме, он сам помер, - тихо ответил археолог.
  Ткнул историка и Мигрень:
   - Ори, говорю: не я это и зачем мне у себя воровать?
  Вероятно, от боли Каблуков прокричал это так, словно его переехал трамвай.
  Дверь задергалась, но Слава ее крепко удерживал:
   - Теперь давайте, катите бочку на Натанзона.
   - Понял. - Закричал во всё горло: - Это не я у себя денги украл, это Натанзон собака сделал! Он давно на чешуйки облизывался, несколько раз пытался в мой шкаф залезть. Его арестуйте и пытайте, а меня не надо! О - о, как мне больно!
  Каблуков вопил так, что звенели стекла в окнах. Дверь все же открылась, на кафедру влетел мокрый как карась, и красный, словно из бани заместитель директора Натанзон. Тоже закричал:
   - Врет всё Афонька, фармазон! Не брал я его денег. Сам спёр. Прессуйте его, прессуйте, а я вовсе ни при делах.
   - Жаргончик у вас что - то уж больно криминальный, - заметил Сверло. - Не иначе сиделец бывший.
   - Точно, - подтвердил Афанасий Петрович. - При Советах он за валюту отсидел, да при новой власти вышел. Место в институте наверняка купил. Такому украсть, что на лагерную колючку плюнуть.
   - Ух, ты! - сжал кулаки Натанзон. - Встретил бы тебя за колючкой, петухом сделал!
   - А ну, тихо у меня, оба! - повысил голос и Коля. - Ишь, распетушились. Если не ты, Савелий, денги из шкафа увел, то кто? Наверняка знаешь.
   - Вот вам крест, не я.
   - Мы нехристи, - ухмыльнулся Сверло. - Не по адресу клятва.
  Дверь открылась, робко вошел высокий как страус, с такой же маленькой непропорциональной головой по отношению к телу, огромными глазами навыкате, и словно подбитым кулаком к носу подбородком, студент. Один из тех, что топтались у двери кафедры.
   - Это не Савелий Исаевич взял монеты, - заявил он сходу.
  Коля заморгал.
   - Да? И кто же, ты?
   - Нет. Любовница Журавлева. И...И не только.
   - Кто? Что это за тип?
   - Журавлев Станислав Яковлевич наш директор, - вздохнув, пояснил Натанзон. - Что ты, Миша, гонишь, откуда ты взял?
   - Стоп. - Коля велел всем сесть, а Сверлу плотнее закрыть дверь и никого более не впускать. - Говори, Михаил. Какая любовница?
  Студент пожевал пухлыми губами, дернул подбитым подбородком, ответил:
   - Люся Абрамова. Как узнала про монеты, что мы в Угличе нашли, так вся затряслась - хочу, говорит их, и всё. Имею право. Меня подбивала их у Афанасия Петровича из шкафа украсть, но я не согласился.
   - Стоп, - повторил Мигрень. - Любовница директора. А почему она тебя - то просила и откуда ты ее знаешь?
   - Так это моя деваха была, из эскортниц. Ну, мы с ней иногда общались. Приятная такая, несмотря на профессию. Я ее в прошлом году на студенческий бал с собой даже взял. Вот Журавлев ее увидел и у меня забрал.
   - Та - ак, - протянул Коля. - Понятно, но не очень. - Зачем эскортнице понадобились монеты Дмитрия Шемяки, если с коммерческой точки зрения они не были особо ценны? Так ведь ты говорил, Каблук?
  Тот кивнул. Студент объяснил:
   - Так Абрамова она по мужу, который, по её словам, от водки сгорел, а в девичестве она вроде как Соколецкая.
   - Ну, Соколецкая и что?
  Слава догадался первым:
   - Трансформировавшаяся со временем фамилия от того колдуна - Ефима Сокольца, оставившего записи. Она что же, знала свою родословную со Средних веков?
  Михаил пожал плечами:
   - Она как-то говорила мне про своих древних предков. Про золотой пояс.
   - Уж не Дмитрия ли Донского?
   - Про него. Да ерунда всё это. Просто решила завладеть старинными монетами, - ответил студент.
   - И как же ей это удалось? - спросил Слава, покосившись на Афанасия Петровича.
  Археолог отвел взгляд, включил чайник на подоконнике. Его суетливость отметил и Коля.
   - А ну сядь, Каблук, не маячь.
  Михаил помялся, взглянул на Каблукова, ответил:
   - Так она с Афанасием Петровичем, того...
   - Что 'того'? Ах, Каблук, и ты, замшелый пряник, на молодое тело запал.
   - Я что, я ничего, - смутился археолог. - Один только раз. Ну, на день археолога... Подумаешь. Всем можно, а мне нельзя?
   - Всё ясно, от тебя Каблук, девица и узнала о прорицателе Сокольце и решила, что она его потомок. Ты напился вместе с ней прямо здесь, на кафедре, уснул, она взяла у тебя ключ и спокойно забрала денги. А потом ты прибежал ко мне жаловаться. То-то ты вино глотал, не закусывая, ха-ха.
  Натанзон подскочил как на пружинах:
   - Ага, я же говорил! Сам виноват, а на Натанзона решил всё свалить! Лакиндраш фуфлыжный!
   - Уберите отсюда этого уголовника. Или я за себя не отвечаю! - Каблуков надвинулся на Натанзона с горячим чайником.
  Коля усадил археолога, забрал у него чайник.
   - Ты меня приятно удивил, Каблук, - сказал он. - Еще, значит, можешь. Ладно. И где теперь, Миша, эта эскортница?
   - Да, в подвале спит.
   - В подвале?!
   - Ну, в запаснике нашем.
   - Кто ее туда пустил?! - закричал Натанзон.
   - От вас, Савелий Исаевич, уже в ушах звенит, - поморщился Слава.
  Коля же сказал бывшему уголовнику:
   - Давай, Савелька, веди нас в ваши закрома, будем знакомиться с госпожой Соколецкой. А вдруг она тоже, как ее пращур, колдунья? Превратит нас всех в тараканов. А? Нет, тебя, Каблук, по заслугам, в барана.
 
  ***
 
  Абрамова, она же Соколецкая - вполне миловидная, стройная девушка, лежала на каком-то сундуке, обитом железными обручами. В таких 'теремках' в давние времена, в боярских семьях хранили приданое.
  Натанзон грубо дернул Людмилу за плечо. Она открыла глаза, спросонья увидев Каблукова, хмыкнула:
  - А, это ты, ненасытник, чего тебе ещё?
  Но разглядев остальных, поднялась, откинула со лба густую прядь пшеничных волос. Сверлу она очень понравилась, он хотел спросить ее с некоторой поддевкой - как спалось, однако Коля его опередил. Не стал ходить вокруг да около, сразу припечатал:
  - Вы взяли монеты Дмитрия Шемяки у Каблукова? Зачем, для чего?
  Девушка пожала хрупкими плечами, не стала отпираться:
  - Я. Да, ему - ненасытнику и извращенцу хотела отомстить. - Людмила указала пальчиком с длиннющим, перламутровым ногтем на Каблукова. - Он меня Люськой-беструськой обзывал, заставлял в зад его целовать, пятки лизать. Без этого ему, мол, не всласть со мной сексом заниматься. А еще хотел, чтобы я его плеткой отхлестала, но плетки не нашлось, так он веник притащил. Словом, тихий ужас.
  Мигрень округлил глаза до размера чайных блюдец, уставился на Каблукова:
  - Ну, ты, Афоня, даешь. Остается только, как говорил вождь народов, завидовать.
  Афанасий Петрович был ни жив, ни мертв, упер глаза в пол.
  - Как вы узнали про монеты? - спросил Сверло.
  - Случайно. Миша меня как-то вызвал. Он и рассказал про находку в Угличе.
  - Хорошо живут студенты, наверное, недешевое удовольствие.
  Михаил сглотнул, сказал, что подвернулась халтура, вот и позволил себе оторваться, но цену называть не стал. Подтвердил лишь, что встреча их с Людмилой была случайной, а его тогда потянуло поговорить.
  - А что, девушка приятная, красивая, не похожа на проститутку, почему бы и не побеседовать по душам? - Миша состроил кислую гримасу, вероятно, означающую, по его мнению, 'приятность'.
  - И как вам, девушка, не стыдно заниматься таким ремеслом?- укоризненно покачал головой Коля.
  Она не смутилась.
  - Все бабы спят с мужиками из корысти: одни за деньги, другие за иные интересы и выгоды. Но если есть возможность заработать, когда кушать хочется, почему бы не отказать себе в этом удовольствии - раскошелить мужичка? У меня нет богатых родителей и родственников.
  - И давно этим промышляете? - не унимался Коля.
  - А вы что, из полиции нравов? Или вас все же интересуют серебряные чешуйки Дмитрия Шемяки?
  - Чешуйки, конечно, - кивнул Мигрень. - Как вы вообще поняли, что они имеют большую научную ценность?
  - Вы чем слушаете? Повторяю, Миша мне рассказал. И потом, я ведь отучилась три курса на истфаке МГУ. Пока ко мне не стал приставать препод по английскому. Зажал однажды во время зачета в аудитории, когда никого там кроме нас не было, полез целоваться, лапать. Я схватила графин, что стоял на столе, и по голове. Кровищи, как от зарезанного поросенка, столько же визга. Мне декан сказал - или бери академку года на два, потом восстановишься или следствие, скандал, тюрьма. Никто ведь не видел что было, может, ты из какой корысти его графином огрела. Тюрьма в мои планы не входила, взяла академку. А куда идти? Родственников богатых, как я уже говорила, у меня нет, делать ничего не умею, вот и стала эскортницей. И ты меня осуждаешь? - спросила она у Славы.
  - Нет, - коротко ответил Сверлицин.
  - Два сапога-пара, - поморщился Мигрень. - Ладно, извращенцы, ближе к делу, к чешуйкам. Какой у вас интерес был к ним?
  Абрамова достала сигареты, но сообразив, что на нее и без того обрушатся молнии гнева, убрала обратно в карман тугих джинсов.
  - Я занималась на университетском факультативе как раз эпохой Василия II Темного, писала курсовую о золотом поясе Дмитрия Донского...
  - Который сорвала с Василия Косого мать великого князя Василия Васильевича его мать Софья Витовна? - блеснул эрудицией перед девицей Сверло.
  Девушка округлила глаза:
  - Ого, вот это да! Не думала, что менты знают историю.
  - С кем поведешься, - обрезал Коля. - Дальше.
  - А про что дальше, про пояс?
  Мигрень замялся: пояс вроде бы не был связан с чешуйками Шемяки, но прерывать 'поток сознания' подозреваемого, а теперь и раскаявшегося преступника, нельзя.
  - Да, про пояс. Куда он делся-то?
  - После смерти Василия Васильевича он перешел в Большую казну. В 1605 году Лжедмитрий подарил его брату Марины Мнишек Станиславу. Но это официальная версия. Могло быть и по-другому.
  Натанзон вскинулся:
  - И как же? Любопытно послушать версию проститутки.
  Коля его осадил:
  - Вы не очень-то веселитесь, господин Натанзон. Похоже, халатное отношение к реликвиям у вас тут сплошь и рядом.
  Каблуков еще больше потупил взгляд. Ха все это время он не проронил ни слова.
  - Халатное отношение?! - Абрамова - Соколецкая сползла с сундука, приблизилась к Каблукову. - У них тут жулик на жулике сидит и жуликом погоняет. Я от Журавлева многое узнала. Разговорчивый оказался, в постели. Натанзон, гад, мумию алтайского шамана китайцам продал, а еще медные кувшины 13 века, эпохи до монгольской Руси коллекционерам из бывшей братской республики загнал. А денежки пополам.
  -Я?! - воскликнул Натанзон, словно его облили кипятком. - Я?! Нет, это не я, это Журавлев - барыга, фармазон, редиска. Я...
  - Стоп! - оборвал его Мигрень. - О медных кувшинах и алтайских шаманах потом. Рассказывайте, Людмила, о золотом поясе, если он имеет отношение к украденным вами серебряным чешуйкам. Кстати, фамилия Соколецкая, по-вашему, как-то связана с прорицателем Сокольцом?
  - Нет. Мне Афанасий Петрович рассказывал о нем, но это простое совпадение, хотя и знаковое в какой-то степени.
  - Да чего её слушать! - вновь закричал как на митинге заместитель директора. - Врет она всё, сама воровка на доверии, окрутила тут всех, обтрясла! Один я честный, нетронутый остался!
  - Следствие разберется, - заверил его Коля. - Ну, так что там с золотым поясом случилось?
  Людмила поправила сплющенную за время неудобного сна на сундуке шевелюру, протерла носовым платком уголки губ от растекшейся алой помады, начала рассказ.
 
  1436(6941), месяца розоцвета, в 14 день.
 
  Княжеские войска Василия Васильевича и Василия Юрьевича стояли друг напротив друга у села Скорятино, на разных берегах Черёхи уже какой день. Никто не решался напасть первым. Василий Звенигородский ждал подмоги от полутысячного войска вятичей, но она задерживалась. На помощь московскому князю должны были подойти псковские дружины. Тогда шансов на победу у Василия Юрьевича, как считал московский князь, не было бы.
  Однако долго держать войска в станах было нельзя. Это князья перегрызлись в очередной раз между собой, а простые служивые общаются и не всегда зло, того и гляди совсем подружатся. А тогда какая битва? К тому же съестные припасы на исходе. И жара, напавшая на землю той весной - словно пришла из египетской пустыни. Люди роптали.
  И тогда князь Звенигородский решился на хитрость: послал к Василию Васильевичу переговорщика монаха Русана из Борисоглебского монастыря - мол, Василий Юрьевич предлагает вечный мир без всяких оговорок. Пусть де сидит Василий Васильевич в Москве, ежели нравится, а ему и Звенигорода с иными малыми городишками на кормление хватит. Посидел он месяц на московском престоле и будет, не его это. Ни к чему де братьям - Рюриковичам проливать родственную кровь. Будем же крест святой целовать на вечную дружбу и уважение. И в знак этого Василий Юрьевич готов передать Василию Васильевичу золотой пояс Дмитрия Донского. Да, его сорвала тогда с него на свадьбе Софья Витовна, но ему удалось им снова завладеть.
  Пояс Василий Юрьевич вернул себе из Большой казны, когда после смерти отца своего Юрия Дмитриевича провозгласил себя великим князем московским. Однако тем самым он якобы нарушил закон о престолонаследии - 'от отца к сыну'. Младшие братья - оба Дмитрия не признали его власти и в первый, и в последний раз встали на сторону Василия Васильевича, призвали его в Кремль на княженье. А брату своему отписали: 'Ежели Богу не угодно было, чтобы правил наш отец, то тебя-то мы и сами не хотим'. Однако дружба эта продлилась недолго.
  Василий Юрьевич сбежал из Москвы, освободив трон Василию II, но не успокоился. Не раз собирал дружину против него, и вот в мае, на Черёхе удалось выставить крупное войско.
  - Ждал я подобного доброго шага от брата моего, - ответил монаху Василий Васильевич. - Передай князю, что согласен я на мир вечный и утром же распущу свое войско.
  Обрадовался Юрьевич, что его хитрость удалась, велел воеводе Семёну Жадовскому устроить засаду на Василия, как только его войско разойдется, а сам великий князь в Ярославль отправится. Но не прост был Василий Васильевич. От своих людей в стане звенигородца он узнал о задумке брата. Тоже пошел на хитрость. Утром велел своему воеводе Ивану Друцкому огласить его указ о роспуске войска, а самому втихую обойти стан Юрьевича и с деревни Болтино ударить ему в спину.
  Так и случилось. Правда, князь Звенигородский заметил маневр воеводы Друцкого, но было поздно. Войско его побежало. Сам Василий Юрьевич пытался вплавь спастись от плена, но не удалось. Схватил его Василий Васильевич и спрашивает:
  - Ну, где, братец, обещанный тобой мне золотой пояс Дмитрия Донского, который ты не заслуженно вновь себе присвоил?
  - Твоя взяла, брат, Бог тебе благоволил, - ответил Юрьевич. - А пояс золотой в реке с меня смыло. Прими хотя бы монеты - денги серебряные, что остались у меня.
  - Приму, хоть и имена на них брыдливые, врагов моих - дяди моего Юрия и твоего - Василия. Ничего, переплавлю и заново отчеканю, с именем законного великого князя, с моим именем. Но не видать тебе, Васька, более света белого. Видишь ты в нём через зенки свои поганые одну грязь непотребную, оттого непотребство и творишь.
  И велел Василий Васильевич ослепить Василия Юрьевича, но смилостивился, не на оба глаза, только на один. Так сын Звенигородского князя Юрия Дмитриевича, брат Дмитрия Шемяки и Василия Красного, стал Косым.
 
 ***
 
 - Вот эти монеты с именем Василия Звенигородского и отца его и были в коробочке вместе с чешуйками Дмитрия, а потому тоже представляли для меня интерес, - завершила рассказ Людмила.
  - И куда бы ты их дела, продала? - ехидно поинтересовался Натанзон.
  - Это у вас, Савелий Исаевич, злато в каждом глазу, - парировала девица. - Вернула бы я денги обратно в шкаф Афанасия Петровича. Пусть бы помучился немного.
  - Ну, а пояс? - спросил Сверлицин. - Что с ним?
  - Прочесали тогда холопы и служивые Василия Васильевича всю Черёху, всё дно неглубокое перемутили, но ничего не нашли. Или брат брата обманул, или действительно в илистом дне пояс глубоко увяз. И теперь кладоискатели в Черёху ныряют, она сейчас называется Черёмуха. Может, и найдут когда.
 
  ***
 
   На следующий день заместителя директора Натанзона задержали на Восточном вокзале, он собирался сбежать заграницу, понимая, что теперь ему снова светит 'место жительство у хозяина'. И он не ошибся: в тот же вечер Мигрень позвонил своему бывшему начальнику по ОВД подполковнику Илье Ильичу Пилюгину по прозвищу Пилюля, с которым имел регулярные 'полезные' контакты, и рассказал ему, какие дела творятся в археологическом институте.
 
   Утром в пятницу Коле позвонил Пилюгин и велел, именно велел немедленно приехать к нему в отдел.
   - Вы ничего не перепутали, господин подполковник? - возмутился Мигренев. - Я давно не ваш подчиненный.
   - Каблукова убили. Афанасия Петровича. Задушили каким-то золотым поясом.
 
 
   ***