Денги

(Фрагмент)

Небольшой исторический детектив с участием знатных и не очень персон.

 

  -    Украли! Нет, я повешусь.
  -    Погоди вешаться. Объясни сначала, что у тебя украли: машину, собаку, жену?
  -    Жену? Я бы еще денег дал. Но не из тех, что украли.
  -    Кошелек что ли утащили?
  -    Почти.
  -    Что значит «почти»? Ты в своем уме? Может, скорую вызвать?
  -    Нет, я не вынесу. Мне плохо. Дай водки, а лучше коньяку.
  -    Обойдешься, совсем голова съедет.
Этот  путаный разговор, происходил в частном сыскном агентстве  «Добрый Тобби» Николая  Мигренева, по прозвищу Мигрень. А  мучил его вроде как бессмыслицей школьный приятель Афанасий  Каблуков   -    научный сотрудник археологического института. В школе его прозвали Каблуком.
Мигрень открыл холодильник, достал полбутылки сухого вина, наполнил два стакана, один протянул несчастному однокашнику. Тот взахлеб, с причмокиванием опрокинул в себя кислое вино, удовлетворенно выдохнул, попросил еще.
  -    Хватит. Говори.
Жадно покосившись на бутылку, потенциальный висельник, ответил:
  -    Денги. Чешуйки серебряные. Десять штук. Времен самого Василия Темного.
  -   Что, очень ценные?
  -   Для меня и науки невероятно. Я собирался на них диссертацию защищать. Понимаешь, на трех монетах было отчеканено имя Василия, но не Темного, а Василия Косого, сына звенигородского князя Юрия Дмитриевича, который...
  -    Погоди. Не части. Этот Василий, не этот. Мне как слону до Титана   -  спутника Сатурна.
  -    Это важно. На денгах   -    чешуйках обычно изображался всадник с соколом в руке. Или мечом. И круговая надпись: «Князь великий Василий». В 1433 году московский престол захватил Юрий Дмитриевич   -    дядя Василия Темного и стал чеканить монеты со своим именем и именем, как я уже упомянул, Васьки Косого. А вот Шемяка – второй сын Юрия, двоюродный брат Василия Темного, которого он и ослепил, на чешуйках стал чеканить два имени: «Юрий» и «Василий». Но ни разу, как всегда считалось, своего – «Дмитрий». Мол, не успел, недолго просидел в Кремле и по настоянию епископа Ионы, освободил  из темницы Василия...
  -    Нет, это невыносимо.   -    Мигрень налил себе стакан, залпом выпил.   -    Ты можешь говорить по сути дела?
  -     По сути. Что, по сути? Ах, да. И вдруг, в Угличе, там, где теперь восстанавливаются  деревянные стены Кремля, какие они были при Шемяке, я нахожу денги с его именем   -    «Дмитрий»!  Семь из десяти пропавших у меня монет!
  -    Понятно. Хотя не очень. Точное место, где ты их нашел, когда, с кем, где хранил, кто об этом знал? Есть ли завистники в институте? Отвечай по  порядку, а то выгоню, у меня и без тебя дел полно. Вон, во втором подъезде опять детскую коляску свистнули, а возле ночного магазина у солидной дамы Перхушкиной  болонку увели. Правда, непонятно что она делала ночью в магазине.
В последнее время Мигрень, в основном, и занимался такими  пустяковыми делами, но они приносили хоть какой  -  то доход, позволявший не умереть с голоду, содержать агентство. А хотел хорошего, интересного дела. И конечно теперь он не собирался выгонять школьного приятеля, острым чутьем уловил, что дело может быть необычным, тем более связанным с историей, которую он еще со школьной скамьи обожал. Но вот стал ментом, а Каблук, мечтавший быть следователем как «киношный» майор Знаменский, стал историком, вернее, археологом.
После вина и бессонной ночи   -    Коле почему  -   то не спалось, рассматривал в небе цепочку спутников Илона Маска над городом   -    Мигрень разомлел. А Каблуков вместо того, чтобы четко отвечать на поставленные вопросы, начал рассказывать «балладу» о том, как Дмитрий Шемяка захватил великого князя московского Василия Васильевича в Троицком монастыре и ослепил его.
И Мигрень приятеля не перебивал.


1446(6654), месяца лютня, в 13 день.


Глухой зимней ночью, когда с неба свалился тяжелый, как шрапнель из пищали град, к стенам Троицкого монастыря подобралась орда. Окружила. Уперлась тугой волной в дубовые ворота, окованные массивными, чугунными трилистниками. Но орда не татарская, не хана Улу  -  Мухаммеда, у которого Василий Васильевич недавно побывал в плену, а потом получил ярлык на великое княжение московское. Орда надвинулась русская, православная, во главе с князем Иваном Можайским – товарищем вечного врага Василия, его двоюродного брата – Дмитрия Шемяки, тоже великого князя суздальского рода Рюриковичей. Сам Дмитрий Юрьевич, узнав, что братец отправился с семейством на богомолье в Троицкую обитель, без боя, подговорив «блазных»,  жадных бояр и дьяков,  взял Москву и  сел на московский великокняжеский престол. И сразу решил отомстить Василию Васильевичу, в первую очередь за ослепленного им брата,  тоже Василия, прозванного теперь Косым.
Но как же не заметила внешняя стража монастырская приближение такого войска? Оно подошло не сразу, Можайский удумал хитрость: отправил к монастырю крытые повозки смердов якобы с рыбой и хлебом, на которые нетрезвая стража не обратила внимания. А из повозок выскочили стрельцы и перебили ее. Стража  на стенах и башнях тоже предавалась винопитию, а когда спохватилась, было уже поздно.
Василий Васильевич заперся в Троицком соборе. Можайский отправил к нему переговорщика   -    дьяка Артемия Кузяева. Это был редкобородый человек на кривых маленьких ножках, с большой, зеленой бородавкой на носу. Передал послание от Шемяки.
«Для чего любишь татар и даёшь им русские города на кормление? Для чего серебром и золотом христианским осыпаешь неверных? Для чего изнуряешь народ податями? Для чего ослепил брата нашего, Василия Косого?» 
Василий Васильевич возмутился, схватил дьяка за грудки:
  -    Как ты смеешь, холоп, являться ко мне с этой песьей грамотой! Пошел вон, отпрыск поганый, не то велю тебя сейчас к языку колокольному привязать, да в набат ударить. Послушаю, как выть станешь, пока мозги твои скудоумные по округе не разлетятся.
Кузяев ухмыльнулся:
  -   А не боишься, Василий,  святое место опоганить мозгами моими скудоумными?
  -    Господь простит мне, великому князю московскому, ради праведного дела.
  -    Бывшему великому князю, Василий. Теперь Димитрий в Кремле на столе великокняжеском почивает. А тебе, акромя этой грамоты, велел передать на словах: ежели не уймешь свою спесь, не покоришься миром, будет тебе страшная месть за поруганного тобой его брата Василия, ставшего по твоей милости, Косым. А покоришься,  окажут тебе милость великую, не потеряешь ни живота своего, ни семейства, ни почестей княжеских. Дарует тебе Шемяка удел в Угличе или где ещё. 
  -    Пошел вон,   -      повторил Василий Васильевич, но уже не так громко и резко, как прежде.
Всю ночь молился Василий, слезы лил пред святыми ликами.
А утром, как рассвело, вышел из ворот к князю Ивану Можайскому с иконой Божьей Матери, опустив глаза, молвил:
  -    Брат, мы целовали Животворящий Крест и эту икону в этой церкви у гроба чудотворца Сергия, чтобы нам не мыслить и не желать никому от братии между собой никакого зла; а вот сейчас не знаю, что сбудется надо мной, но предаюсь в твои руки.
Иван Андреевич ответил, что он, как тоже  Рюрикович, внук великого князя Дмитрия Донского, сдержит свое слово и не причинит вреда Василию Васильевичу.
Однако князь своего слова не сдержал. Василия связали и на простой телеге отвезли в Москву. Шемяка отомстил за брата   -    ослепил Василия Васильевича расплавленным оловом, но убивать не стал. Даже отсыпал ему, словно в насмешку, три шапки серебра   -    отчеканенных «чешуек» с его именем «Дмитрий   -    Господарь Земли Русской» и отправил в Угличскую крепость.

***
 
 -    Так впервые на Руси великий князь, в лице Шемяки, принял титул «господарь», закрепил его на денгах. Василий Васильевич стал после ослепления именоваться Темным, а вернув себе трон, тоже начал величать себя господарем. А вот государем будет уже Иван III,   -    завершил рассказ Афанасий Каблуков.
  -    Да, занятная история,   -    сказал Мигрень. – Только какое отношение она имеет к делу? Ну, кроме того, что Шемяка подарил монеты Василию Васильевичу со своим именем, которые я так понимаю, и пропали у тебя, Каблук?
  -    Не пропали,   -    возразил археолог.   -    Украли. Их нашли в Угличе, на берегу Волги, недалеко от Спасо-Преображенского собора, там, где новую деревянную стену ставят. Рабочие зачерпнули ковшом грунт, а из него  посыпался, как они сказали, какой  -  то хлам. Хорошо неподалеку оказался я с моими студентами, мы ездили на экскурсию в Угличский кремль. Ребята разобрали «хлам» и нашли в чудом сохранившемся глиняном кувшине эти монеты.
  -    Студенты, говоришь? А вот и еще один студиоз, правда, бывший.
В офис вошел друг и помощник отставного опера Мигренева, молодой журналист Слава Сверлицин, закончивший недавно журфак МГУ, которого Коля прозвал Сверлом. Он принес пару бутылок сухого вина и пирожных «Наполеон» по случаю второй годовщины сыскного агентства «Добрый Тобби». Об этом Коля благополучно забыл и теперь очень обрадовался. Он обожал слоеные пирожные  и крымское вино. За вином Мигренев рассказал Сверлу о несчастье, которое постигло Каблукова. Первым делом журналист спросил археолога о студентах.
  -   Трое парней и две девушки,   -    ответил археолог. – Они всем сердцем любят археологию, а не учатся для галочки, лишь бы получить диплом. Вот я и отобрал на ознакомительную экскурсию только пятерых из всего курса.
  -    Кто  -   нибудь из парней носит имя Дмитрий?
Коля одобрительно подмигнул помощнику:
  -   Я тоже об этом подумал   -    возможно, кого  -  то из студиозов посетила мания величия, заел червяк честолюбия, мол, он тоже Дмитрий.
Афанасий Петрович решительно замахал руками, словно отмахивался от роя комаров:
  -    Ни Дмитрия, ни Василия среди них нет. Равно как  нет и Софьи, так звали мать Василия II, сорвавшую золотой пояс Дмитрия Донского с Василия Косого.
  -    А почему она это сделала?   -    поинтересовался Слава.   -    Читал в университете, да забыл.
  -    Плохо, значит, читали,   -    проворчал Каблуков. – Если коротко: Софья Витовна посчитала пояс на Василии Косом оскорблением московскому княжескому дому Рюриковичей, незаконное его присвоение звенигородскими князьями, к которым и принадлежал Василий Юрьевич. Она  жутко унизила звенигородских Рюриковичей и подлила масла в огонь междоусобицы.
  -    Стоп! Стоп! – Слава разлил по бокалам вино. – Без бутылки явно не разберешься. Что вообще это был за пояс, откуда он появился?
  -   Ну, какая разница!   -    воскликнул Каблуков.   -    Речь ведь не о поясе, а монетах, которые у меня украли.
  -    И тем не менее.
Афанасий Петрович тяжело вздохнул, отхлебнул вина, поморщился:
  -    Кислятина. Лучше бы портвейна взяли. Ну, извольте. Этот золотой пояс подарил суздальский князь Дмитрий Константинович Дмитрию Донскому на свадьбу с его дочерью Евдокией. Пояс был украшен редкими драгоценными камнями. На него позарился некий московский тысяцкий Василий Вельяминов. Он сделал дешевую копию пояса и подменил его. А настоящий стал передавать своим суздальским родственникам. Так пояс оказался у Василия Юрьевича Косого. А на свадьбе Василия Васильевича некто боярин Кошкин   -    дряхлый старик, знавший Дмитрия Донского, признал на Косом настоящий пояс. Софья Витовна разгневалась, восприняла это как личное оскорбление и сорвала с него реликвию.  Дальше я уже говорил, снова началась война между княжескими родами. И закончилась ослеплением Василия Васильевича.
  -    И где теперь этот золотой пояс?   -    спросил Мигрень.
Археолог пожал плечами:
  -    Неизвестно. Его нет ни в собраниях Московского Кремля, ни в запасниках Исторического музея, вообще никаких о нем сведений. Возможно, его продали полякам в Смутное время. Или они его просто украли, как многое другое. Ляхи ничем не гнушались. Но следов никаких. И опять же не понимаю, какое пояс имеет отношение к моим пропавшим денгам? Вернее, к денгам Дмитрия Шемяки?
Ни Коля, ни Слава не ответили. Сверлицин спросил:
  -    Монеты хранились в институте, в сейфе вашего кабинета?
  -    В сейфе?   -    удивился Каблуков.   -    Это по телевизору научные институты обеспечены всем необходимым. А на практике как было, так и осталось. В  обычном деревянном шкафу денги лежали, в пластиковой коробочке. Ключ всегда при мне.
Археолог продемонстрировал массивную связку ключей.
  -   Хорошо. А был ли тогда в Угличе составлен акт о находке?   -    продолжил допытываться Сверло.   -    Насколько мне известно, нужно было вызвать полицию. Она бы организовала экспертизу, привлекла...
  -   Кого привлекла, меня в качестве эксперта?   -    ухмыльнулся Каблуков.   -    А потом, значит, полицейские вызвали бы сотрудников Центрального музея древнерусской культуры, нумизматов, чтобы оценить стоимость клада. А ленивым ментам это было  бы надо? Вот если бы нашлось золото, тогда да, они бы первыми прилетели. Ох, простите за «ленивых», я не хотел...
  -    Понимаю, вырвалось,   -      улыбнулся Коля.   -    Я  давно не мент, а частный сыскарь. К тому же это не оскорбление,  а истина, но касающаяся не всех ментов. Есть честные полицейские, поверь, Каблук, и их большинство.
  -    То есть, вы сами, как специалист, оценили находку с исторической точки зрения и никак ее не оформили. Правильно понимаю?   -    спросил Сверлицин.
  -    Правильно,   -    подтвердил Каблуков.   -    Историческую ценность мог подтвердить только я, ну или мои коллеги. Был бы просто долгий, бюрократический  бег по кругу.
  -   А в институте?
  -   Что «в институте»?
  -    Ну, вы поставили в известность руководство?
  -   А как же! Я же говорил Коле, что написал уже диссертацию на эту тему, собирался подать заявку на ее защиту, и тут исчезло, как у вас говорят, вещественное доказательство.
  -    Есть же наверняка фото, видео. Свидетельство студентов, наконец.
  -   Этого недостаточно для защиты. И вообще, пропажа монет Шемяки   -    величайшая трагедия моей жизни.
  -    А теперь вы не можете обратиться в полицию, потому что не оформили находку,   -      заключил Сверло.
  -    Да, черт возьми, да! Не оформил. Кажется, я зря теряю время.
Каблуков решительно поднялся, вероятно, собираясь уйти или просто показать свое возмущение глупым, по его мнению, вопросам.
Коля ухватил археолога за рукав пиджака, рывком опустил на место, протянул ему бокал вина.
  -   Не егози, Каблук, выпей. Найдем мы твои чешуйки, а, может, кое  -   что еще.
Каблуков тяжело вздохнул, обмяк.
  -    Только на тебя и надежда, Коля,   -    сказал Афанасий Петрович.   -    Я  никогда не сомневался в твоих детективных способностях.
  -    Давай ключ.
  -    Какой?
  -   Не тупи, Каблук. От шкафа.
  -    Зачем?
  -    Прогоню, если будешь задавать идиотские вопросы.
  -   Не надо.
  -    Тогда будем считать, что я принял от тебя заявление и следствие началось. Завтра закажешь нам со Славой пропуска в твою археологическую преисподнюю. И представишь нас своим коллегам... Впрочем, нет, никак не представляй. Так оно будет лучше. Да, не забудь про тех пятерых студентов, что откопали вместе с тобой монеты в Угличе. Чтобы предстали завтра пред наши светлые очи. Понял?
  -    Всё сделаю так, как скажешь, Коля.
  -  А почему чешуйки с именем «Дмитрий» закопали в Угличе? Этому есть объяснение?   -   спросил Сверлицин. – Чей  -  то клад?
К удивлению Сверла, Каблуков залпом осушил сразу два полных стакана вина и  задумался.
  -   Есть,   -   ответил он, наконец, морщась то ли от «кислятины», то ли от мыслей. – Дело не в кладе. Найдены записи в Белом городе некоего колдуна и прорицателя при Василии Темном по имени Ефимка Соколец.
  -   Колдуна?   -   удивился Слава.
  -   Да, несмотря на принятие христианства, на Руси колдуны и чародеи были распространенным явлением. Их не сжигали на кострах, как в Европе, разве что иногда, когда не угождали эти прорицатели князю, потом царю. Иван Грозный извел их немереное количество.  Боялся и призывал, слушал, ни одного дела без них не начинал.  Так же и Василий Темный. Церковь осуждала «богопротивное язычество», но ничего поделать не могла. А потому...
  -  Так что в записях Ефимки? – перебил школьного приятеля Коля, которому не терпелось добраться до сути вопроса. 
Археолог довольно ухмыльнулся, он явно вошел во вкус рассказчика, пригубил стакан с «кислятиной», отер пальцами губы:
  -   А вот слушайте. 


1446(6654), месяца лютня, в 25 день.

 
В жуткий утренний холод, княжеский обоз, шедший из Москвы в Углич, остановился в Калязине, во дворе питейной корчмы с жилыми комнатами «Лисий хвост». «Великого слепца» Василия Васильевича слуги вывели под руки из крытой, утепленной медвежьими шкурами повозки, отнесли в «жилищник» над шинком. Простой топчан с соломенным матрацем и подушкой, шкуры заячьи, сшитые в одеяло да кривой стул, вот и вся ночлежка. Но и этому растоптанный, униженный «проклятым Шемякой» великий князь был рад   -   изнемог в пути от гнева, боли, ненависти и бессильной злобы. А еще от всепоглощающей, беспросветной тьмы...
Велел принести икону Божьей Матери, ту с которой выходил в Троицком монастыре к «ащеулу» Ивану Можайскому. Долго молился, пока даже у холопа, а теперь  дорожного постельничего Петьки Амвросьева, державшего перед князем святой лик, не стали от усталости подгибаться ноги. 
После молитвы позвал кудесника и прорицателя Ефимку Соколеца.  Ефим был родом из тверских смердов, прославившийся там своими чудесными предсказаниями. У кого, когда свадьба, кто, когда помрет, а кто и в «знатные люди» выбьется. Это из смердов  -  то  знатным человеци  станет, ха  -  ха. Ну да, говори, говори, Ефимка, сладкие речи приятнее навоза. И все же верили, потому как про «свадьбы и похороны» нередко угадывал. Его подарил Василию Васильевичу тверской князь Борис Александрович на свадьбу с Марией   -   дочерью князя Ярослава Боровского. Ефимка прижился  в Кремле благодаря именно Марии. Сам великий князь не особенно верил в его чудеса и редко к нему обращался. Но теперь вдруг испытал в нём потребность. Спросил вошедшего кудесника сходу:
  -   Говори как на духу, Соколец: верну ли я себе московский престол?
    -   Конечно, великий князь. Другого исхода и быть не может. Шемяка на столе кремлевском долго не просидит. Звезды теперь выстроились в ряд за Меркурием...
  -   Не надо про Меркурий, скажи прямо: когда сие случится? Когда Шемяка   -   песий сын, получит по заслугам от небес или кого еще, за свою лютую подлость? Кем я буду отомщен?
  -   Найдется такой мститель на земле.  Десять месяцев прозябать тебе, великий князь, в Угличе, потом месяц в Твери у князя Бориса. Он тебе и откроет дорогу на престол московский.
  -  А не врешь? Как же Бориска станет моим товарищем, когда он теперь помог Дмитрию прогнать меня из Москвы, занять мое великокняжеское место, дарованное мне Всевышним? Голос свой подал за мое ослепление.
  -   Один он и противился тому, да Шемяка уломал, пригрозил, что заберет у него Тверь. Слаб человек.
  -   Слаб не тот, кто от бури гнется, а кто от ветерка ломается. Тьфу. Какая мне ему вера!
  -   Всё в жизни переменчиво, великий князь. Сам видишь.
  -   Ну?!
  -   Ох, прости неразумного Ефимку, великий князь, оговорился.
  -   Велю вот и тебя к тьме присовокупить, будешь знать, как оговариваться. Ладно, не трясись, давай, сочиняй дальше.
  -    Борис Андреевич вскоре одумается, встанет за тебя,   -   продолжил прорицатель.   -   С Шемякой он связался, потому как боялся, что ты его задавишь, Тверское княжество к Москве подгребешь. Он ить именно от страха и к Литве даже прибиться хотел. Да там теперь со свеями беда, лезут, аки  татарва на Русь. Литва ему не опора.
  -   От чего же это Бориске Литва милее Москвы стала, а?
  -   Не знаю, Василий Васильевич, возможно, по скудоумству тамошних князей.
  -   Не тебе, холоп, судить о великих мира сего и их делах, обзывать непотребными словесами. Ладно. Так как сделать, чтобы Борис одумался?
  -   Пообещай ему, что не тронешь его княжества, и он отступится от Димитрия.  Поклянись на Святом писании. И потом, видит Борис, что многие бояре,  дворяне, да служивые на твоей стороне, только выжидают удобного случая тебя на трон вернуть.  А он осторожный, видит через какое игольное ушко лучше проползти. Но все одно княжество Тверское станет Московским. Не теперь, через четыре десятка лет.
  -    Опять врешь, чародей! А когда ты не врал?!   -   воскликнул Василий Васильевич.   -   Не ты ли предсказывал мне на свадьбу, что ждет меня с Марией Ярославной светлый, безоблачный путь! А я теперь во тьме потерялся, света белого не вижу. Она в темнице чуть не до костей истлела!
  -   Так теперь  -  то жива – здорова и ты, великий князь, в рай не перебрался.
  -   Врешь ты всё, Ефимка, паскудник. Велю тебя утопить в Волге.
Вдруг князь разрыдался, из его пустых глазниц, прикрытых повязкой, потекли слезы.
  -   Надобно бы тебе зенки наглые выколоть, али на кол посадить за твои брыдливые, лободырные предсказания,   -   продолжил, несколько успокоившись, Василий Васильевич.   -   Да Мария к тебе благоволит. Добралась ли она уже до Углича, а матушка Софья до Чухломы, куда ее сослал Шемяка?
Семейный обоз   -   с Марией Ярославной и челядью, отправился в Углич на седмицу раньше княжеского каравана, чтобы хоть как  -  то обустроить в тамошнем кремле жилье к его приезду. Мария была рада вырваться на волю, хоть в Углич, хоть куда, ведь несколько месяцев она томилась в заточении, пока Шемяка с Можайским и тверским князем Борисом решали что с ней и Василием делать.  Потом Шемяка, утолив жажду мести, позволил Василию  «поправить здоровье» у немецких лекарей в Замоскворечье у Наливки. Там еще при родиче Василия появилось  поселение из наемных иноземцев, служивших в страже великого князя.
  -   Всё будет, как я говорю,   -   решительно заявил прорицатель Соколец.   -   Ты вернешь себе престол, великий князь, Мария Ярославна вновь станет великой княжной, воскресит поруганную честь Троицкого монастыря, где тебя подло пленил Иван Можайский, осквернив тем самым  стены святой  обители.  Но для всего этого нужно кое  -  что сделать.
  -   Что именно? – тихо спросил Василий, которого вдруг покинули силы. – Богоугодное что  -  то сотворить, молиться денно и нощно? То и делаю. Народ милостью своей ублажить?  Ладно, велю денги Шемяки с его именем отчеканенным, людишкам раздать, все до последней чешуйки. Прямо здесь, в шинке, и пожалую самолично, пусть православные порадуются. Его злые денги мне не потребны.
  -  Тогда они сделают людям добро. Разве этого ты хочешь?   -   возразил Ефим.
  -   Нет. Верно. Злое злато – зло и принесет. Так что, в Волгу их бросить? Рыбам на корм пустить? Так они подавятся моим серебром. Моим! Мои денги переплавил, ирод, и со своим подлым именем «Дмитрий» заново монеты отчеканил, да еще присовокупил:  великий господарь! Не господарь он, а проказник люциферовый!   Прокляну его!
  -   Рыбам денги не надобны,   -   ответил прорицатель.   -   Они умнее людей, на злато  -  серебро не зарятся. И проклятием делу не поможешь. Они с Дмитрия Юрьевича стекут, как с гуся вода. Нет. От  злого Люцифера денги пришли, к Люциферу должны и уйти.
  -   Это как же?
  -   Закопать их следует и в разных местах. А там где будут закопаны, крестики из осины, в виде кольев воткнуть. А ежели кто их найдет, тот язвами покроется и чирьями страшными. И долго не проживет, в Люциферово царство и отправится. Проклятие тем самым с себя, великий князь, снимешь, а на Шемяку оно перейдет.
Василий Васильевич тяжело вздохнул:
  -   Врешь ты всё, Ефимка, велю тебя все же казнить, прохвоста. Ладно, не трясись. Будь по твоему, сделаю, как скажешь, мне теперь терять нечего. А злым денгам и в самом деле место в могилах под осиновыми колами.

***
  -   Значит, Василий Темный поддался на уговоры  прорицателя и велел закопать денги Шемяки, но почему же вы нашли монеты и с именем Василия? – задал вопрос Мигрень, внимательно выслушав «сказку».
  -   Чешуйки с Василием и Юрием,   -   уточнил археолог. – Видно, денги с двумя именами появились еще тогда, когда на московском престоле короткое время находился князь Юрий   -   дядя Василия Васильевича. А в найденном кувшине они оказались  вместе вероятно потому, что это был чей  -  то схрон. Кто  -  то не побоялся, разрыл «серебряные могилы» под осиновыми кольями и присвоил денги Шемяки.
  -   Наверняка прорицатель Ефимка их и присвоил,   -   сказал Сверлицин.   -   Прям, кот Базилио и  Буратино. Или кто из окружения князя, не сам же он их зарывал в землю. 
  -   Конечно, не сам,   -   согласился археолог.
  -   И все же, так или иначе, Василий поверил кудеснику,   -   сказал Коля, копаясь в телефоне.   -   А все его предсказания, ведь сбылись! Вот, читаю в интернете: Василий Васильевич вернул себе московский престол через десять месяцев ссылки в Углич, благодаря тверскому князю Борису Андреевичу. А в 1485 году, через сорок лет после разговора князя с колдуном, Иван III взял Тверь и присоединил её к Москве. Надо же!
  -   Ничего удивительного,   -   пожал плечами журналист, тоже листая Сеть. – Кудесник был не дураком и точно понял, что только союз с тверским князем может вернуть ему престол. А десять месяцев... Возможно, просто угадал. Или действительно обладал предвидением, как Ванга. Но тогда вопрос: почему вы, уважаемый господин Каблуков, и ваши студенты не покрылись язвами и чирьями, найдя монеты Дмитрия Шемяки с его именем?
  -   Дурацкий вопрос,   -   господин журналист,   -   парировал археолог. – Нельзя же слепо верить колдунам и чародеям. Ну да, кое  -  что они способны угадывать исходя из обстоятельств, обладая острым чутьем, не умом. Но вы правы в том, что чародей, вероятно, и разрыл  «могилки». А чтобы этого не сделали раньше его, напугал язвами, чирьями и смертью. Ну, мне пора, у меня кафедра. Завтра жду вас в институте, пропуска будут заказаны.
Допив вино прямо из бутылки, археолог удалился.

***