Медвед ругается от бессилия

О том, как предательство 1991 года продолжает пожирать Россию, а ядерная риторика стала заменой стратегии

Заместитель председателя Совета безопасности Дмитрий Медведев вновь заговорил о ядерном оружии. На этот раз — в интервью, где он сообщил, что Россия «имеет полное право дать ответ на критическую угрозу своему суверенитету», что «наше терпение не безгранично», и что в случае, если «прочие средства уже не действуют, остается крайний вариант».

Это уже не первое подобное заявление. И не второе. И не десятое. За годы войны ядерная риторика Медведева стала таким же привычным фоном, как прогноз погоды. К ней привыкли. На неё перестали реагировать. Даже на Западе, который, по словам Медведева, «целенаправленно пытается поставить мир на грань ядерного апокалипсиса», эти слова давно воспринимаются как ритуал, а не как угроза.

И вот здесь — самое горькое. Когда угроза повторяется слишком часто, она перестаёт быть угрозой. Она становится признанием бессилия.

Предательство, которое не закончилось в 1991-м
Разговор о нынешнем бессилии нельзя начать без разговора о том, с чего всё началось. В 1991 году Россия добровольно отказалась от русских земель и русских людей. Не под давлением внешнего врага — под давлением собственной элиты, которая решила, что империя — это обуза, а Запад — друг, который протянет руку помощи.

Тогда казалось: мы избавляемся от балласта. Среднеазиатские республики, которые десятилетиями жили за счёт центра, — зачем они нам? Прибалтика, которая всегда смотрела в сторону Европы, — скатертью дорога. Украина, которая мечтала о самостоятельности, — пусть попробует.

Но никто не подумал о другом. О том, что разрыв связей — это не освобождение, а ампутация. Что миллионы русских людей, оставшихся за новыми границами, — это не «бывшие сограждане», а живые люди, которые вдруг оказались чужими на своей же земле. Что геополитическое пространство, которое мы покинули, не останется пустым — туда придут другие.

И они пришли.

1990-е: война, которую мы не заметили
Пока страна привыкала к новой реальности, на Северном Кавказе уже полыхало. Чечня стала первой ласточкой распада. И если в Афганистане мы воевали за чужие интересы, то здесь — за собственные границы, которые вдруг оказались под угрозой.

Центробежные тенденции внутри самой России — это не «страшилка», а реальность, которую признавали даже в академических кругах. Ещё в 1993 году специалисты писали: «Россия, уйдя из Средней Азии и Северного Кавказа, фактически теряет контроль над ситуацией, а новые границы разрывают связи с русскоязычным населением, что чревато непредсказуемыми последствиями».

Тогда это казалось паникёрством. Теперь — это диагноз.

2000-е: реформы, которые убили будущее
Двухтысячные принято называть «стабилизацией». Но что стабилизировали? Нефтяные доходы — да. Вертикаль власти — да. А всё остальное — просто сдали.

Здравоохранение легло под нож «оптимизации». Социальные гарантии превратились в фикцию. Целые отрасли промышленности исчезли — не потому, что были неконкурентоспособны, а потому, что не вписывались в новую модель «сырьевой державы».

Гражданское авиастроение — один из самых ярких примеров. В советское время мы производили самолёты, которые летали по всему миру. К 2010-м остались единичные проекты, которые держались на энтузиазме и государственных вливаниях. Конкурентоспособная отрасль была уничтожена не врагами — своими же руками.

Это не «ошибки», это — выбор. Выбор в пользу модели, где не нужно думать, не нужно развивать, не нужно конкурировать. Достаточно продавать нефть и газ, а остальное — купим.

Но когда началась война, выяснилось: купить не получится. Санкции закрыли рынки, а собственных технологий нет. Ни станков, ни микроэлектроники, ни двигателей. Всё, что можно было разрушить за 20 лет, — разрушено.

Ядерная риторика как анестезия
И вот теперь — Медведев с ядерными угрозами.

Он говорит о «крайних мерах», о «полном праве», о «терпении, которое не безгранично». Но в этих словах нет силы. Есть только отчаяние.

Потому что сильный не угрожает — сильный действует. Если бы у России были реальные инструменты влияния на Запад, она бы их использовала. Если бы можно было ударить по военным кабелям, спутникам, системам ПРО, самолётам-разведчикам — это было бы сделано. Но пять лет войны показали: кишка тонка.

Запад не боится ядерной риторики. Он боится только реальных действий. А реальных действий нет. Есть слова. Много слов.

Парадокс в том, что если бы Россия действительно применила тактическое ядерное оружие — для США это не стало бы катастрофой. Это стало бы катастрофой для Украины, для Европы, для отношений с Китаем. Но не для Вашингтона. Он бы просто наблюдал, как мы окончательно превращаемся в изгоя.

Вот почему ядерная риторика — это анестезия, а не стратегия. Она притупляет боль от собственного бессилия, но не лечит болезнь.

Что делать?
Ответ на этот вопрос не может быть приятным. Потому что честный ответ звучит так: сначала нужно признать, что мы проиграли не Западу, а себе.

Проиграли в 1991-м, когда отказались от своей истории. Проиграли в 2000-х, когда променяли развитие на стабильность. Проигрываем сейчас, когда заменяем стратегию риторикой.

В мире конкуренции друзей не бывает. Бывают соперники по геополитической игре. И если ты не в силах сделать свою страну процветающей, чужие страны не будут с тобой считаться. Они будут использовать тебя — ровно до тех пор, пока ты полезен. А потом — откажутся, как от старого телефона.

«Игры в друзей» — это в пользу бедных. Бедных духом, бедных умом, бедных волей.

Медведев ругается от бессилия. Это понятно. Но от понимания легче не становится.