Эгон Шиле

Он не любил, когда его называли «наследником Климта», хотя именно Климт, этот царственный маэстро венского модерна, однажды произнёс, разглядывая рисунки юноши: «Талант? Да. Даже слишком много» . В этих словах была и щедрость признанного мастера, и тревога — ибо слишком много таланта в Вене начала XX века означало слишком много правды, а правда, как известно, не украшает, она обжигает.

Эгон Шиле родился в 1890 году в Тульне, маленьком городке на Дунае, где отец его служил начальником железнодорожной станции . Мальчик рано узнал, что такое утрата: отец умер, когда Эгону было пятнадцать, и эта смерть, как черная вода, поднялась из глубин его существа и осталась там навсегда — в глазах, в линиях, в той особой нервной дрожи, которая позже назовут «стилем Шиле». Он поступил в Венскую академию художеств, но академия не приняла его — или он не принял академию, что в сущности одно и то же. Его исключили или он ушёл сам, оставив после себя ощущение скандала и недоумения.

Вена того времени была городом противоречий: блеск и нищета, изысканность и порок, музыка Штрауса и шёпот о самоубийствах. Шиле впитывал этот воздух, как губка впитывает пролитую кровь. Он рисовал женщин, детей, себя — и в этих рисунках было что-то, от чего публика отводила глаза и одновременно не могла не смотреть. «Никакое эротическое произведение искусства не является грязью, если оно художественно значимо, — писал он. — Оно превращается в грязь только через смотрящего, если он нечист» . В этих словах — весь Шиле: дерзкий, ранимый, убеждённый в своей правоте до последнего вздоха.

В 1912 году его арестовали. Поводом послужили рисунки, которые сочли порнографическими, и жизнь с юной натурщицей Валли Нойциль, которую общество не желало прощать . Двадцать четыре дня в тюрьме — недолго, но достаточно, чтобы понять: мир не готов к такой откровенности. «Ограничивать художника — преступление, — скажет он позже. — Это убийство прорастающей жизни» . В тюрьме он продолжал рисовать — на клочках бумаги, на обрывках, словно торопясь высказать то, что нельзя было не высказать.

Валли была его музой, его спутницей, его тенью. Артур Ресслер, критик и коллекционер, поддерживавший Шиле, вспоминал о ней с неизменной теплотой, а сам художник создал «Портрет Валли» — одну из тех работ, которые потом будут судить и пересуживать, оспаривать и отвоёвывать у наследников . Но в 1915 году он оставил её ради Эдит Хармс, девушки из благополучной семьи. Валли умерла в 1917-м — от скарлатины, в нищете, почти забытая. Он не приехал на похороны.

Йоханнес Фишер, друг художника, оставил пронзительные воспоминания: «Я почти все его важные картины видел возникающими и становящимися, я видел его жизнь и то, что было для него тем же самым, — его художественное творение из ближайшего расстояния, и потому знаю лучше всех, что он не был тем, что о нём рассказывали сплетни критиков и глупая жажда легенд» . Эти слова — ключ к пониманию Шиле: за скандальной репутацией, за эротическими рисунками, за надрывом и болезненностью скрывался человек, который просто не умел лгать.

В 1918 году он достиг того, что называют признанием: пятьдесят его работ были показаны на 49-й выставке Венского сецессиона, он стал претендовать на роль крупнейшего художника Австрии после смерти Климта . Но история распорядилась иначе. Эдит, беременная, умерла от испанского гриппа 28 октября. Через три дня, 31 октября, не стало и его самого . Ему было двадцать восемь лет.

«Я буду плодом, который оставит вечную жизненную силу даже после своего увядания, — написал он однажды. — Как велика, должно быть, ваша радость, что вы родили меня» . Эти слова обращены к матери, которая, по его собственному признанию, не понимала и не очень любила его. Но они обращены и к нам — ко всем, кто сегодня смотрит на его автопортреты, на эти искажённые фигуры, на эти глаза, которые невозможно забыть. Он умер молодым, но успел сказать то, что хотел. И этого достаточно.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал