Перси

Помимо совершенно явной нордической красоты она отличалась в первую очередь своими величавыми сводами. Их невозможно было игнорировать, каждый раз в муке смущения отводя глаза, как нельзя было отрицать, что постоянным и навязчивым вниманием и коллег по этажу, и многочисленных клиентов офиса пользуется не она сама, а ее фигура. Впрочем, что до фигуры, – она была вполне обычной. Прямые бедра, невыразительные ноги, вечно в бесформенных черных брюках, покатые плечи с наросшим противовесом объемному корпусу. И в общем она была довольно типичная мать-одиночка лет тридцати, вынужденная ходить в офис, на обеде бегать в детский сад, как-то сводить концы с концами, вечно печальная и не реагирующая на нескончаемые знаки внимания.
И все-таки она была живописно красива. Княжески узкое лицо, высокий лоб, тонкие крылья носа, большие светлые глаза под пушистыми ресницами – невероятная гармония лица, словно из старых мультфильмов про древнюю Русь. Смотрел бы и смотрел.. До тех пор, пока она не поднималась со своего места положить в шкаф какую-нибудь папку – и тут вдруг оказывалось, что сегодня она в обтягивающей серой майке под белым пиджаком, полы которого топорщились в стороны от вываливающегося наружу изобилия. И тогда уже немели все вокруг и в неловкости разбредались по своим углам и кабинетам.
Ее нельзя было не вожделеть. Нельзя было удовлетворяться какими-то вежливыми эвфемизмами для описания ее тела – все они казались мелкими, неточными, фальшивыми, притворно скромными. И не думать о ней было нельзя. И мысли о ней были крепкими, солеными и все более навязчивыми. Всякая пышность требует жатвы, и все ее естество кричало об этом.
Она была руководителем того же направления, что и я, в уральском филиале нашего холдинга. Впервые мы увиделись в Москве на межрегиональном семинаре вскоре после ее назначения. Заочно мы уже были знакомы, и хотя на фотографиях на личных страницах ее самая заметная особенность, конечно, угадывалась – все-таки она ее целомудренно скрывала. И когда появилась утром в просторном зале для совещаний в ярком платье в желтых, красных, зеленых листьях, туго перепоясанная и с расстегнутым отложным воротом, то чуть не сорвала все мероприятие. Села как раз напротив меня, положила плотно запертые тяжелые купола на стол и весело оглядела присутствующих, тряхнув короткой волнистой стрижкой платинового оттенка: «Всем привет, я Людмила, уральский филиал». Мужская жужжащая неловкость пронеслась от одного конца стола к другому и затихла в воздухе. «Богата же земля уральская!..» – кто-то, в одно мгновение поймав и утратив надежду, присвистнул из угла, но она уже уткнулась в свои документы, держа спину прямо и прижимая локти к телу.
На фоне обычной, пустой казенной болтовни, ради которой вовсе не следовало выбрасывать столько денег налогоплательщиков, чтобы собрать нас всех в одном месте, как-то особенно ясно стало, что главное событие дня, да и вообще событие нашей группы – это Людочка. Наши все как один липкие мужичонки наперебой предлагали ей то воду из кулера, то мороженое, то вместе пообедать, то пересесть поближе, то сбегать распечатать документы.. Она тактично улыбалась, опустив глаза, в столовой быстро примкнула к женской группке, во время доклада не смотрела никуда, кроме документов и монитора, на котором уверенно и четко демонстрировала свои графики.
Я не лез к ней, не сверлил ее взглядом, хоть и сидел напротив, не изобретал дурацкие комплименты, не протягивал конфетки из общей вазочки в центре стола – было ясно, что выбор, каким бы он ни был, нужно отдать ей. И смириться. По-другому не будет – тут случай особый, думал я, и чрезмерно забивать ею голову без толку тоже не стоит – слишком большой соблазн, чтобы позволить себе увлечься им без всяких гарантий.
Расставались под вечер горячо. Попрощаться с ней подошли решительно все. В метро мы спускались впятером. Еще о чем-то уже устало и коротко болтали, перекрикивая шум поездов и толпы, но на кольце трое наших коллег, еще раз бегло обнявшись с нами, ушли пересаживаться на ветку до Домодедово. И только нам с ней нужно было во Внуково. Неловко было молчать вдвоем, и чтобы она меня слышала, в вагоне я чуть приблизился к ней. Она, в застегнутом до горла плаще, тут же отстранилась и прижалась спиной к стеклу, давая понять, что внимания и разговоров ей на сегодня хватит.
На перроне жестом остановила меня: «Я выйду на другую сторону, пройдусь еще по магазинам, не жди. До свиданья», – и протянула руку. Я вежливо взялся за кончики ее пальцев, она посмотрела на меня, чуть замерла и не сразу высвободила их. Улыбнулась и бодро зашагала к эскалатору. Я проводил ее взглядом: да, в этом первом и прощальном касании мы оба, внезапно и не желая того, почувствовали что-то робкое и волнующее. Что-то кольнуло нас обоих, и она удалялась, тоже понимая это.
Утром в понедельник на работе меня уже ждало письмо на электронной почте.
«Я знаю, что ты тоже думаешь, вспоминаешь метро. Я знаю, что ты смотрел мне вслед. И я еле сдержалась, чтобы не обернуться. Что же это было такое?
На выходных приходила подруга, я немного рассказала ей про тебя, про то, что вдруг начала чувствовать, не имея ни оснований, ни прав на это. Но она ушла, а я с тех пор все время думаю о тебе и.. Боже, что со мной происходит? Ты же ведь ничего не делаешь и не говоришь, но – водопады, водопады!.. Меня буквально шатает!..
Прогони меня, дай погибнуть или скажи, как мне быть?»
Через три месяца мучительно сладкой переписки – словесных репетиций грядущего – она прилетела, найдя формальный повод, сняла номер прямо напротив окон моего кабинета. Когда я переступил ее порог, сходу буквально набросилась на меня, не сдержав глубокий, наконец прорвавшийся наружу стон. Мы едва не роняли мебель. Еще запомнились два сдавленных белых холма, распластанных по стене, к которой я ее прижал, и длинные царапины от ногтей на обоях.
Потом в телевизоре пела Пугачева, а она лежала рядом, сложив на меня царственные перси.
– Не понимаю!.. Ты же не делаешь ничего особенного – почему ж я так на тебя реагирую? Ну посмотри, что творится!.. – она потянулась за полотенцем. – Мой ангел. Во-первых, я старше. Во-вторых, у меня ребенок. И конечно, ты не хочешь ничего того, что говоришь. А говоришь просто из вежливости. И конечно, никуда ты не переедешь. Как и я. И я не буду тебе жилеткой, я не буду тебя жалеть – я себя-то не жалею, не буду утешать, я не буду учить взрослого мужика жить. Решай сам. Но ты прекрасен, прекрасен как бог! Мне никогда не было так хорошо с мужчиной. Да и не будет.

2026 г.