Пока я жив. Глава 23. Павел

Как уже надоела эта больница, эта боль, эта беспомощность. Тело болело, но боль уже стала привычной, как шум дождя за окном. Врачи говорили, что мне повезло. Переломы, ушибы, сотрясение — но живой. Я слушал их и думал, что везение — понятие относительное. Потому что внутри было пусто, и эта пустота была страшнее любых переломов.

Она пришла на исходе второй недели.

Я услышал шаги в коридоре — лёгкие, осторожные, не похожие на шаги медсестры. Потом дверь приоткрылась, и вошла Света. Я сразу понял, что это она, хотя ещё не повернул головы. Узнал по запаху — лёгкий, едва уловимый, тот самый, который всегда сводил меня с ума.

Она остановилась у порога, как будто боялась подойти ближе. Я повернул голову. Она была бледная, с тёмными кругами под глазами, и всё равно красивая. Такая красивая, что у меня перехватило дыхание.

— Привет, — сказал я, и голос прозвучал хрипло.

Она не ответила. Просто стояла и смотрела на меня, и в её глазах было столько всего, что я не мог разобрать. Боль, вина, страх, что-то ещё. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Остановилась у кровати, сжимая ремешок сумки.

— Как ты? — спросила она, и я услышал, как дрожит её голос.

— Живой, — ответил я и попытался улыбнуться. Получилось плохо.

Она села на стул рядом с кроватью, но не взяла меня за руку. Сидела, глядя в пол, и молчала. Я тоже молчал. Мне нечего было ей сказать. Вернее, было, но я не знал, с чего начать.

— Я была у Лены, — наконец сказала она, не поднимая глаз. — Она просила меня прийти. Сказала, что ты зовёшь меня.

— Зову, — подтвердил я. — Постоянно.

Она подняла глаза, и я увидел в них слёзы. Она быстро заморгала, сдерживая их.

— Паш, я не могу, — сказала она, и голос её сорвался. — Не могу быть с тобой.

Я молчал. Слушал, как стучит моё сердце, и ждал.

— Когда ты разбился, я не спала три ночи, — продолжала она, и слёзы всё-таки потекли по щекам. — Я думала, что если ты умрёшь, это будет моя вина. Я стояла под дверью больницы и молилась, чтобы ты выжил. И ты выжил. И я... я поняла, что не могу к тебе вернуться.

— Почему? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Потому что это будет из жалости, — она вытерла щёки ладонью. — Из чувства вины. А не из любви. Я люблю тебя, Паш, но не так, как ты заслуживаешь. Я не хочу через год проснуться и понять, что я с тобой, потому что мне страшно уйти. Это неправильно. Пойми, Паш, дело не в тебе. Ты лучшее, что у меня было. Но я не могу жить с человеком, который молчит и держит всё в себе. С человеком, который не смог меня защитить. Ты просто стоял и слушал, как твоя сестра меня поливает грязью. И  если я даже когда-нибудь, не сейчас,но когда-нибудь смогу это простить, забыть не смогу никогда. И память об этом будет отравлять жизнь и мне и тебе. А я этого не хочу. 

Я смотрел на неё и понимал, что она права. Понимал, но принять не мог. Внутри всё сжималось, как будто кто-то сдавил сердце ледяной рукой.

— Я понимаю, — сказал я, и собственный голос прозвучал чужим. — Спасибо, что пришла и сказала это в лицо.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было столько боли, что я чуть не попросил её остаться. Но не стал. Я не имел права. Если она решила уйти, я должен был отпустить.

— Прости меня, — прошептала она.

— Тебе не за что просить прощения, — ответил я. — Ты ни в чём не виновата.

Она встала. Постояла секунду, глядя на меня, потом наклонилась и поцеловала в лоб. Лёгко, как будто прощаясь навсегда.

— Береги себя, — сказала она.

— И ты себя, — ответил я.

— Паша, прощай. И прошу тебя, не звони мне больше и не ищи меня.

Она повернулась и пошла к двери. Я смотрел ей вслед, и в этот момент мне хотелось закричать, чтобы она осталась. Но я не закричал. Сжал зубы и заставил себя молчать. Когда дверь за ней закрылась, я закрыл глаза и попытался дышать.

Прошло, наверное, полчаса. Я лежал и смотрел в потолок, и в голове было пусто. А потом дверь снова открылась, и вошла Лена.

Я не слышал, как она подошла. Просто почувствовал, что кто-то есть рядом. Открыл глаза. Она стояла у кровати, тихая, потерянная, с красными от слёз глазами. Я смотрел на неё и не узнавал. Та Лена, которая кричала на Свету, которая била меня по лицу, которая говорила, что я чудовище, — её не было. Вместо неё стояла сломленная женщина, которая не знала, куда деться от собственной вины.

— Паш, — прошептала она. — Прости меня.

Я молчал. Смотрел на неё и думал о том, сколько раз я слышал эти слова. Сколько раз она просила прощения, а потом снова срывалась, снова кричала, снова делала больно. Но сейчас в её глазах было что-то другое. Не просто раскаяние. Что-то глубже.

— Я знаю, что ты не можешь меня простить, — продолжала она, и голос её дрожал. — Я сама себя не могу простить. Я чуть не убила тебя. Я разрушила твою жизнь. Я оскорбила женщину, которую ты любишь. Я... я даже не знаю, зачем я это сделала.

Она замолчала, опустив голову. Слёзы капали на больничный пол.

— Паш, я завидовала тебе, — сказала она наконец. — У тебя всё получилось. Ты сильный, успешный, у тебя есть деньги, у тебя есть любовь. А у меня... у меня ничего. Лёши нет. Завод развалился. Я стою на рынке и торгую бельём. А ты... ты живёшь. И я не выдержала. Я хотела, чтобы тебе было так же больно, как мне. И я сделала это. И теперь я понимаю, что я натворила.

Она подняла на меня глаза, полные слёз.

— Я не прошу, чтобы ты простил меня сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал: я сожалею. По-настоящему. И я готова сделать всё, чтобы хоть как-то это исправить.

Я долго смотрел на неё. В голове крутились обрывки прошлого: как мы были детьми, как я защищал её от дворовых мальчишек, как она плакала, когда умер отец, как мы вместе стояли у гроба, как она держала меня за руку. И как потом всё развалилось.

— Мне тяжело, Лен, — сказал я наконец, и собственный голос прозвучал устало. — Очень тяжело. Ты сделала больно не только мне. Ты сделала больно Свете. Ты сделала больно маме. Ты почти убила всех нас.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Я знаю, — прошептала она.

— Но я попытаюсь, — сказал я. — Я не обещаю, что получится сразу. Но я попробую.

Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула надежда. Та самая, которую я не видел уже много лет.

— Правда? — спросила она.

— Правда, — ответил я. — Ты моя сестра. Я не могу просто вычеркнуть тебя из жизни. Но нам нужно время. Мне нужно время.

Она кивнула, вытерла слёзы.

— Спасибо, — сказала она. — Я не заслужила этого.

— Заслужила, — ответил я. — Ты моя сестра.

Она постояла ещё немного, потом тихо сказала:

— Я пойду. Тебе нужно отдыхать.

— Иди, — согласился я.

Она наклонилась, поцеловала меня в щёку — как в детстве — и вышла.

Дверь закрылась. Я остался один.

И вот тогда, когда в палате стало тихо, когда исчезли все звуки, кроме шума дождя за окном, я опустил голову и закрыл ладонями лицо.

Я не плакал. Просто сидел, сжимая пальцами виски, и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Не физическая боль — та была ерундой. Рвалась та часть меня, которая верила, что всё ещё может быть хорошо. Что Света останется, что мы будем вместе, что я смогу всё исправить.

Теперь я знал: не смогу.

Я проиграл. Не на ринге — в жизни. Проиграл самого себя, свою любовь, свою семью. И не было никого, кто мог бы мне помочь.

Я сидел в тишине и держался за лицо, как за последнюю опору. А потом, когда сил не осталось, просто лёг и закрыл глаза.

Мне хотелось уснуть. И не просыпаться.

Но я знал, что утром снова открою глаза. Потому что пока я жив — я должен жить. Даже если не хочется.

Даже если больно.

Пока я жив...