Глава 183. Е. В. Латыпова. Часть 5

Валентин Великий: Вот, все очень просто, как и всегда у Слово.
А для ученых академиков, как оказалось, нет ничего сложнее, чем понимание простых вещей. Странно, утверждается, что уже во времена Слово язык «Слово о полку Игореве» считался устаревшим, но меня до сих пор волнует. Ни одного «перевода» еще не прочел и не собираюсь, а оригинал нет-нет, да и перечту.

Валентин Байгильдин: В школе должны были проходить перевод Лихачева.

Валентин Великий: И язык, и литературу я в школе терпеть не мог, поэтому не запомнилось ничего из того, что мы проходили. А вот историю с детства люблю. Сколько книжек прочитал! До сих пор остановиться не могу. Помню, в молодости был выбор у меня однажды: пойти на свидание или остаться дома с книгой, кажется, это была «Графиня Монсоро». Я выбрал книгу. Тем более, что книга тоже женского рода. Так что я не много потерял.

Валентин Байгильдин: С книгой ты больше узнаешь о других, а на свидании больше о себе.

Валентин Великий: Ну, что именно я могу узнать о себе на свидании, я, примерно, догадываюсь. Проходили. С женщинами мне скучно. Меня совершенно не интересует их внутренний мир. Даже при нынешнем своем увлечении (довольно, кстати, продолжительном, это впервые у меня такое) я практически не веду с ней личной переписки. Просто не знаю, о чем писать. Тем более, что на любое мое личное сообщение — в ответ на меня неизменно веял космический холод. Ну и, конечно, все решает расстояние. Умом я понимаю, что мне его не преодолеть, потому и не делаю в этом направлении никаких серьезных шагов. Мне хватает ее присутствия на сайте, когда под ее аватаркой светится зеленый огонек, означающий, что абонент находится «в сети». И очень бывает грустно, когда зеленого огонька нет.

Слепцов В. А. Письма из Осташкова:

«Почему осташковская мещанка, кончив дневную работу (большею частию тачание сапог), надевает кринолин и идет к своей соседке, такой же сапожнице, и там ангажируется каким-нибудь галантным кузнецом на тур вальса, или идет в публичный сад слушать музыку; а какая-нибудь ржевская или бежецкая мещанка, выспавшись вплотную на своей полосатой перине и выпив три ковша квасу, идет за ворота грызть орехи и ругаться с соседками? Почему вышневолоцкий сапожник сошьет сапоги из гнилого товара и еще на чаек за это попросит; а осташковский сошьет хорошие сапоги и вместо чайку попросит почитать книжечку?»

«ангажируется каким-нибудь галантным кузнецом на тур вальса»

Ой, не могу!

Валентин Байгильдин: Пушкин написал стихотворение «Разлука», а о чем оно, до сих пор никто не понял.

Валентин Великий: Прочел. Ни дата не указана, ни адресат. Колись, темплиер.

Валентин Байгильдин: Дата в самом стихотворении — прощальный день с лицеем. Во всех рецензиях говорится, что этот стих якобы посвящен Кюхельбекеру только потому, что в рукописи написано «К Кюхельбекеру». Но для издания в 1825 году Пушкин назвал стихотворение «Разлука». Разлука и есть, но не с Кюхельбекером, который здесь совершенно ни при чем, потому что в рукописи Пушкин мог назвать стихотворение — «Все дураки». И с какой стати поэту больше не встречаться с Кюхлей. Это разлука — с лицеем, который его не любил, о чем Пушкин и рассказал в стихотворении. Ноль прилежания. Ноль по математике. Ноль друзей при его задиристости, которых он, конечно, полюбит после, потому что это детство. Ну и последние строки полностью исключают Кюхлю, потому что Пушкин желает счастья «всем твоим друзьям» — друзьям этих пенатов, то есть себе и всему выпуску. А если это друзья Кюхли — то получится, что поэт желает счастья всем, кроме Кюхли.
Помесь обезьяны с тигром — так его звали в лицее. Какие уж тут друзья?

Валентин Великий: А почему ты считаешь, что Пушкин друзей «полюбит после»? Из чего это вытекает — из того, что он им стихи посвящал? Не было у Пушкина друзей и после лицея тоже. Человек уже родился с омертвелой душой, он это понимал и сам. Попытки привязаться к кому-нибудь, возможно, были, но друзей у него не было, как не было никогда и любимой женщины. Карты и кутежи в компании таких же бонвиванов разве можно назвать дружбой?

Валентин Байгильдин: Ну, один-то нашелся для дуэли, за что его приговорили к повешению, но спустили дело на тормозах.
Не таким ли был и сам Пушкин? С кем поведешься.

«Данзас — гневен, груб, нерадив, непризнателен и неопрятен… к наукам, требующим умственных сил, мало охоты и способности… Не всегда благонравен…»

Валентин Великий: И чего Николай с ним возился, не понимаю. Назначил себя его личным цензором. Неужели поверил, что Пушкин гений? Это странно. Лермонтова царь сходу раскусил, а Пушкина не смог?

Валентин Байгильдин: Здесь странно, конечно. В ссылку в Михайловское Пушкина отправил Александр I в 1824 году. Николай Павлович вернул его из ссылки, скажем, через месяц после казни декабристов и Пушкин получил личную аудиенцию, на которой якобы заявил царю, что 14 декабря находился бы на Сенатской площади. Пушкин дурак, что ли и снова хочет вернуться в деревню?
И в этот раз куда-нибудь подальше Михайловского? За что его было бы тогда прощать? А царь за это униженно предложит себя в цензоры? Здесь что-то другое было и наоборот.

Валентин Великий: Что значит это твое «наоборот»?

Валентин Байгильдин: Значит это только одно — было полное покаяние Пушкина. Как говорят, была попытка Пушкина отправить письмо Николаю после ссор с отцом, который его «пилил» за безбожие. Но не отправил, друзья, мол, отговорили. Наоборот — это отречение от декабристов, попытка вырваться из ссылки, чтобы не писать в стол и согласие на что угодно — безбожнику это сделать — никакого труда — на что царь может сказать, ну, давай, попробуем — но цензором буду я — то есть более строгая цензура, чем любой цензор. При том, что царь понимал — Пушкин — это не Шекспир (куда ему), так, раскрученный Вяземскими щелкопер, вот и пускай сочиняет что-нибудь или переводит западные образцы, под полным контролем — никакого доверия и любви у царя к Пушкину быть не могло по определению.

Валентин Великий: Похоже на правду. Давыдов, бесспорно, мог бы заявить в лицо Николаю то, что приписывают Пушкину, но на самого Пушкина это не похоже. Для такого дела нужна не храбрость пьяного, которому море по колено, а непоколебимые нравственные убеждения. А у Пушкина с этим — пшик. Какие у распутника могут быть убеждения?

Валентин Байгильдин: Да, при его беспутстве — без Петербурга никак. Все светские ****и там, в деревне не разгуляешься, там все под родительским надзором, да и люди сразу узнают, как в любой деревне.

Валентин Великий: Вот ты Пушкина знаешь лучше меня, конечно, поэтому спрошу, что-нибудь из его творчества ты, будь твоя власть, взял бы для школьной программы? Я бы взял пейзажную лирику из Евгения Онегина: «Гонимы вешними лучами», «Зима! Крестьянин торжествуя», и про Москву еще, может быть, которая «готовила пожар нетерпеливому герою».

Валентин Байгильдин: Я бы взял для школьный программы Слово, тогда времени на Пушкина не останется. При том, что у Слово есть масса произведений и про любовь, и про крестьян, и про Москву, потому что он изображен на ее гербе и является ее основателем.