Чаша вечера наполнялась тишиной

Нантанганата,
Митуавара,
шимтагаась.

Чаша вечера наполнялась
тишиной — о-о-о-у-оу, ой, —
принесённой ветром
с дальних миров
сюда, в Москву — ву-ву, —
сверкающую
невидимым содержанием —
жа-жа, ем-ием.

И во всём этом величии,
словно священники в храме,
маленькие сверчки
с полной ответственностью
совершали — али-али —
свои ритуалы —
алы-алы-алы.

И звучала в кустах сирени
незатейливая мелодия
с большим — шим-шим —
невыразимым смыслом —
ом-омо-о-о-м.

Будто здесь,
совсем рядом,
совершалось нечто такое,
что даже собственное дыхание
казалось неуместным громом —
ом-омо-о-о-м.

И, как два испуганных зверька,
две мои ладони
прижались друг к другу.

Я стоял, не понимая,
но чувствуя присутствие —
тви-твие-е-е —
иной цивилизации —
ции-ции-ции.

Тише, тише…
Пусть допоют
те, кого почти не видно.
Не по нашим часам
эта музыка длится и длится.

Мы привыкли смотреть с высоты
своего человечьего роста.
А сегодня
с высоты травы —
авы-авы —
нам открылись звёзды —
ды-ы-ы-ы,
долились.

Мотылёк опускался на стену,
осторожно складывал крылья.
Нантанганата,
Митуавара,
шимтагаась.