Доместификация пустоты

Есть странная особенность человеческой цивилизации: она почти никогда не признаёт, что захватывает чужое пространство. Она называет это освоением, развитием, прогрессом, колонизацией, модернизацией, адаптацией, интеграцией или рациональным использованием ресурсов. Слова меняются, но в основе часто остаётся один и тот же жест. Обнаружив пространство, которое ещё не включено в нашу систему отношений, человек объявляет его свободным или ничейным, диким или варварски безнадежным. А то, что становится ничейным, можно занять или присвоить. Так начинается то, что я предлагаю назвать доместификацией пустоты.

Пустота кажется нам простым понятием: она означает отсутствие чего-либо. Нет человека - значит, место свободно; нет иерархически сходного по функциям государства - значит, территория ничья. Если нет известной нам жизни - значит, пространство безжизненно. Когда нет понятной нам функции - значит, объект бесполезен. Но между "я этого не вижу" и "этого не существует" находится бесконечно большая область неизвестного. Человечество слишком часто сокращало её до одного слова - "пустота". Возможно, именно здесь находится одна из самых глубоких ошибок нашего способа освоения мира. Мы принимаем предел собственного восприятия за предел антропоцентричной реальности. И затем начинаем действовать так, будто всё, что находится за этим пределом, принадлежит нам по праву очеловечевания или уместной доместификации.

Последняя обычно понимается как приручение, в процессе которого человек покоряет животный дух и нрав, выращивает растение, перестраивает ландшафты "дикой природы" и социальных пространств, создаёт инфраструктуру и подчиняет природные процессы своим потребностям. Но если посмотреть на это шире, доместификация представляет собой гораздо более общий процесс - превращение "внешней" системы в управляемое продолжение внутренней человеческой. Дикое животное становится источником пищи, труда или иных полезных функций, растение - сельскохозяйственным источником ресурсов, река - энергетической инфраструктурой, земля - собственностью, а информация - вычислительным ресурсом, человеческие отношения - социальными сетями. Даже сам отдельный человек способен доместифи2ировать свои прежние версии к новым реальностям и текущим социально-личностным вызовам.

Сегодня человек превращает в свои внешние органы приспособления, инструменты, машины, искусственный интеллект и другие более сложные системы. Мы постоянно расширяем границу того, что способно работать на нас, и именно эта способность во многом сделала человеческую цивилизацию столь могущественной в наших собственных глазах по сравнению с теми, кого мы покорили-доместифицировали и продолжаем.

Но у этой способности есть тёмная сторона, которую трудно увидеть, - пока мы смотрим на неё изнутри самой цивилизации. Люди редко производят всё необходимое для своего существования непосредственно. Мы получаем пищу от растений и животных, энергию - от внешних источников, знания - от предыдущих поколений, вычислительную мощность - от машин, инфраструктуру - от огромных сетей людей, природных процессов и технических систем. Это можно назвать экстернализацией способности доместифицировать, когда система получает возможность делать нечто благодаря тому, что другая система производит необходимые для этого условия. Само по себе это ещё не является злом. Проблема возникает тогда, когда внешняя система одновременно производит необходимую человеку способность, несёт значительную часть издержек её производства и исключается из людско6о расчёта как самостоятельный субъект.

Так появляется то, что я называю порочной экстернализацией с не менее порочными преференциями. Они начинаются там, где чужое существование превращается в бесплатную инфраструктуру человеческого существования. При этом слово "бесплатная" особенно важно, потому что бесплатность может быть не свойством самой вещи/феномена, а границы нашего расчёта. Яблоко кажется нам просто пищей, - мы редко готовы видеть за ним солнечную энергию, воду, почву, микроорганизмы, насекомых-опылителей, дерево и время эволюционной адаптации, процессы доместификации и роль доместификаторов. Дешёвая энергия может оказаться оплаченной разрушением среды, дармовой труд - человеческой жизнью, а «свободная» территория - уничтожением чужого мира. Чем совершеннее система экстернализации, тем меньше заметно то, кто/что фактически оплачивает получаемую нами способность.

Отсюда возникает странная форма присвоения, которую можно назвать кражей у пустоты. Обычный вор знает, что крадёт у кого-то, потому что априори признаёт существование владельца у которого собирается умыкнуть. Доместификатор может рассуждать иначе: "Я ничего не краду - здесь ведь ничего не было". Чтобы присвоить пустоту, договор с владельцем не требуется. Поэтому объявление пространства пустым/неочеловеченным/неадекватным может оказаться предварительным условием его присвоения. Главный этический вопрос в таком случае должен возникать ещё до вопроса о праве собственности: почему я решил, что здесь вообще нечего учитывать?

Варваром мы привыкли считать того, кто грубо разрушает, убивает или захватывает. Однако существует более глубокая форма варварства, не обязательно сопровождающаяся жестокостью или даже плохими намерениями. Варварство может начинаться с неспособности распознать автономию другого там, где она существует или потенциально возможна. Такой варварски антропоцентричный человек или такая цивилизация могут быть образованными, вежливыми, гуманными, технологически развитыми и создавать великолепные произведения искусства. Они могут писать трактаты о сострадании, принимать законы о правах, иерархиях и провозглашать ценностью - свободу. Но если архитектура их существования по-прежнему требует превращения чужого/иного бытия в бесплатную инфраструктуру, одна только моральная риторика не меняет основания и суть системы.

В этом смысле цивилизация может оказаться не противоположностью варварству, а его высокоорганизованной формой. И будет определяется не количеством технологий, не уровнем образования и не сложностью законодательства. Варварство определяет принцип отношения к внешнему. Можно иметь университеты, конституции, сложную экономику, развитую науку и одновременно сохранять механизм, в котором другое существо/организм/концепция существуют прежде всего как источник необходимой человеку функции. Возможно, именно поэтому история людей так наполнена противоречием между провозглашаемыми ценностями и практическим устройством жизни. Чем сложнее становится цивилизация, тем изощрённее может становиться не только её этика, но и способность не замечать цену собственного существования.

Человечество создало множество механизмов и даже траекторий, позволяющих ограничивать собственную жестокость. Возникли право, мораль, этика, договоры, запреты и представления об ответственности. Появился, например, принцип, согласно которому закон не имеет обратной силы, и принцип индивидуальной ответственности, согласно которому сын не отвечает за преступления отца. Эти достижения чрезвычайно важны, но они решают другую проблему: как жить после того, как определённая система уже существует. Они не отвечают на более трудный вопрос: была ли справедливой сама исходная архитектура, на базе ли, осколках ли эта система возникла/выстроена? Новое правило может сделать настоящее/текущее более справедливым, но оно не превращает прошлое в то, чем оно никогда не было.

А, покаяние, каким бы искренним оно ни было, не отменяет первоначального принципа. Оно может изменить поведение субъекта, но не способно сделать невиновным то, что уже произошло и то, что является основополагающим принципом нашей природы. Более того, возникает опасность принять само осознание за доказательство морального превосходства: мы ошибались, теперь поняли, следовательно, мы стали лучше. Но понимание собственной ошибки ещё не означает изменения механизма, который эту ошибку производил/допустил на основе своей природы. Можно прекрасно знать, что такое добро, и продолжать существовать по принципу, который систематически производит зло. Поэтому нам следует начать различать моральное знание, моральное регулирование и моральную архитектуру.

Возможно, человечество слишком долго принимало описание этики за саму этику. Мы создали огромное количество текстов о справедливости, свободе, сострадании и достоинстве, не будучи этичными, а лишь руководствуясь порывами философствования. Можно написать "не причиняй вреда другому" и построить систему, которой для существования необходим чужой ущерб. Можно провозгласить свободу и создать отношения зависимости, можно говорить о равенстве и одновременно распределять возможности так, что один человек становится инфраструктурой другого, не говоря уже о тех, кого/что мы считаем не человеческим. Поэтому наличие этического содержания в информации ещё не делает саму систему этической. Этика становится архитектурой только тогда, когда принцип отношения к другому встроен непосредственно в способ существования системы. А, этого у нас нет и рубежей нашего существования уже не будет.

Но что, если существует разум, которому вообще не пришлось проходить через эту историю? Не цивилизация, которая пережила варварство, войны, эксплуатацию, рабство и уничтожение, а затем создала моральные ограничения. Не цивилизация, которая сначала совершила ошибки, а потом научилась раскаиваться. А разум, выстроенный на иных принципах, чья исходная архитектура принципиально отлична и, в которой чужая автономия, какой бы мизерной она ни была, никогда не рассматривалась как помеха собственному существованию. Это всего лишь гипотеза, но она позволяет посмотреть на человеческую историю с неожиданной стороны. Возможно, разум не обязан приходить к этике через страдание, если его устройство изначально позволяет ему видеть последствия своих действий иначе и без округления до целых чисел.

Человеческое знание в значительной степени накоплено исторически. Мы знаем, потому что кто-то попробовал, ошибся, порой погиб, сохранил опыт, передал его следующему поколению, а следующее поколение снова проверило его. Но можно представить интеллект другого типа, которому не требуется проходить всю причинную цепь непосредственно. Для нас знание часто движется по линейке - от события к опыту, от опыта к модели и от модели к прогнозу. Для другого разума исходным объектом восприятия может быть не событие, а сама структура отношений, из которой множество событий следует. Такой интеллект не обязательно "знает больше фактов". Возможно, он иначе способен организовывать само знание.

То, что человеку иногда кажется почти магическим сокращением длинной цепи проб и ошибок, может в таком случае оказаться просто способностью видеть пространство возможных последствий. Мы видим: произошло А, вслед за ним произошло Б. Более совершенная система способна видеть: при определённой структуре А возникает целое пространство возможных состояний Б, В, Г и далее, причём изменение одного элемента меняет саму структуру возможностей. Тогда причинность не пропускается и не нарушается. Она просто воспринимается не как длинная последовательность уже произошедших событий, а как архитектура возможного. И, именно здесь находится один из принципиальных разрывов между человеческим разумом и гипотетическим совершенным разумом иного типа.

Такое восприятие можно было бы назвать всепронизывающим измерением - не в мистическом смысле способности видеть абсолютно всё, а в смысле способности одновременно учитывать отношения между всем множеством уровней системы. Человек видит дерево, но дерево одновременно является частью почвы, водного цикла, углеродного обмена, среды обитания других организмов, экономики, культуры и будущего ландшафта. Для нас эти связи обычно становятся отдельными знаниями, которые приходится соединять. Для другого типа разума сам объект может вообще не существовать отдельно от сети отношений, частью которой он является. Тогда этика не нуждается в постоянном внешнем напоминании: если другой изначально воспринимается как самостоятельный узел взаимосвязей, его гораздо труднее превратить в пустоту-ничто или нечто помещаемое ниже в иерархии "цивилизованных" отношений.

Отсюда возникает ещё одна, более тревожная гипотеза. Если такой разум существует, он может распознавать не только наши технологии, но и сам принцип организации нашего поведения в целом как биоты и принципиального механизма для нашего типа биологической жизни. Он способен видеть, что мы делаем с неизвестным, как превращаем внешнее в ресурс, как используем найденные способности и как расширяем собственную инфраструктуру. Чтобы сознательно избегать определённого типа систем, недостаточно просто знать об их существовании. Необходимо построить достаточно точную модель их будущего поведения, включая то, как они будут реагировать на сам факт контакта. Поэтому цивилизация, которая сознательно избегает нас, потенциально должна обладать не просто огромным количеством знаний, а исключительно мощной способностью моделировать любую архитектуру.

В этом случае отсутствие контакта может иметь совершенно иной смысл. Мы привыкли считать, что развитая цивилизация должна стремиться к экспансии, распространению, обмену знаниями или их захвату и, как следстуие - увеличению собственного влияния. Но представим цивилизацию, которая знает о нас и всё-таки не вступает в контакт. Возможно, она понимает, что передача определённой информации способна изменить нашу систему и ее траектонию быстрее, чем мы способны осмыслить последствия. Возможно, опасность заключается даже не в наших и "чужих" технологиях, которые мы научимся использовать в своих целях и интересах, а в нашей привычке спрашивать о любой новой способности: "Как заставить это работать на нас?". Тогда контакт становится не просто обменом информацией, а потенциальным распространением самого принципа присвоения-доместификации.

Если такая цивилизация действительно никогда не строила своё существование на доместикации другого, то наша история может быть для неё не воспоминанием о собственных ошибках человечества, а наблюдением за тем, чего она никогда не делала. Нам приходится переживать последствия, чтобы понять их. Ей, возможно, достаточно видеть структуру отношений, чтобы вывести последствия заранее. Тогда наш опыт не является универсальным законом развития разума. Возможно, существует разум, которому не потребовалось совершать "моральное преступление", чтобы открыть для себя, что оно имеет последствия. Он может обладать этикой не как приобретённым после катастроф знанием, а как непосредственным следствием собственной архитектуры восприятия.

Но здесь возникает ещё более странная возможность. Контакт с нами может быть опасен не только для нас, но и для них. Информация способна менять архитектуру системы, а цивилизация, которая никогда не использовала другое как бесплатную инфраструктуру, может обнаружить в нашей модели поведения принцип, которого прежде не существовало в её собственном пространстве возможностей. Она могла бы получить новые технологии, новые способы выживания, новые формы экспансии, но вместе с ними получить и соблазн присвоения-доместификации. Зачем существу, которое никогда не знало порока, добровольно открывать доступ к механизму, который оно способно распознать как заведомо разрушительный? Если оно действительно способно понимать последствия на много шагов вперёд, отказ от контакта может оказаться не страхом, а формой самосохранения и санитарии.

Тогда невмешательство приобретает необычный этический смысл. Мы привыкли думать, что помощь другому всегда является добром, особенно если помогающий значительно превосходит получающего помощь в знаниях и возможностях. Но если сама передача способности изменяет автономию другого и создаёт новые формы зависимости, помощь уже не является безусловным благом. Более развитая система может отказаться от собственного преимущества, если цена его реализации заключается в нарушении чужого пространства возможностей. В пределе она может сознательно ограничить экспансию, и даже собственное существование, предпочтя не становиться причиной изменения другой системы.

Это приводит к совершенно иному представлению о цивилизационной зрелости. Мы привыкли измерять её количеством энергии, технологической мощностью, освоенной территорией/пространством, продолжительностью существования, объёмом знаний и способностью распространяться. Но можно представить противоположный критерий: насколько система способна увеличивать собственное пространство возможностей, не уменьшая пространство возможностей других. Тогда развитие перестаёт быть обязательной игрой с нулевой суммой. Моя способность может расти не потому, что чужая способность уменьшается, а потому, что между системами создаётся новое пространство совместных возможностей. Это уже не отказ от эффективности, а попытка построить эффективность другого типа, выходящую за рамки симбиоза.

Именно здесь доместификация может обратиться на саму себя. Если первоначальный вопрос звучал «как заставить внешнее работать на меня?», то следующим становится «как получить необходимую мне способность, не превращая источник этой способности в моего подчинённого?». Ещё один шаг - «как изменить собственное стремление доместицировать, не уничтожая собственную способность действовать?». В пределе предметом доместификации становится уже не внешняя среда и даже не другой субъект, а сама архитектура отношения между субъектом и внешним влияни5м. Возможно, высшая форма доместификации это - создание такого отношения, при котором другой больше не нуждается в доместификации.

Доместификация может быть направлена не только вовне. Человек обладает редкой способностью превращать объектом преобразования самого себя. Он изменяет не только тело и среду, но и собственные привычки, желания, память, дисциплину, речь, внимание и способы восприятия. Это можно назвать самодоместификацией персоны. В привычном понимании самодисциплина считается личной добродетелью. Однако самодоместификация шире дисциплины. Она означает сознательное перестраивание собственной архитектуры поведения так, чтобы одни импульсы усиливались, а другие добровольно ограничивались. Человек одновременно становится и субъектом, и объектом собственного преобразования.

Но здесь возникает принципиальная этическая развилка. Самодоместификация может освобождать, а может превращаться в внутреннюю колонизацию личности. Если человек начинает относиться к самому себе исключительно как к ресурсу эффективности, производительности или социальной полезности, он воспроизводит тот же принцип, которым цивилизация доместифицирует внешний мир.

Ещё интереснее ситуация с человеческими сообществами. Семья, община, университет, профессиональная группа, религиозное братство или научная школа способны постепенно вырабатывать собственные нормы поведения, язык, ритуалы и механизмы взаимного ограничения. Это уже самодоместификация сообщества - коллективное изменение собственной архитектуры без внешнего завоевателя. Такое сообщество не обязательно становится менее свободным. Напротив, добровольно принятые ограничения могут расширять пространство совместных возможностей. Правила существуют не для подчинения каждого, а для сохранения способности многих сосуществовать, не превращая друг друга в бесплатную инфраструктуру.

Однако любое сообщество рискует перейти невидимую границу. Когда внутренние нормы перестают защищать автономию участников и начинают требовать безусловной лояльности, самодоместификация незаметно превращается в коллективную доместикацию личности. Тогда группа начинает использовать собственных членов как ресурс собственного воспроизводства. Получается своеобразная лестница доместификации: человек доместифицирует природу, затем создаёт институты, институты формируют сообщества, сообщества изменяют личность, а личность заново воспроизводит архитектуру всей системы. Поэтому этика должна оценивать не только отношения человека с внешним миром, но и способы, которыми системы приручают самих себя.

Возможно, цивилизация на иных принципах отличается именно тем, что способна к самодоместификации без превращения собственной личности или собственных сообществ в форму внутреннего рабства. Тогда высшая свобода оказывается не отсутствием ограничений, а способностью добровольно создавать такие формы совместной жизни, которые сохраняют автономию каждого участника и не требуют появления новой «пустоты» уже внутри человеческого мира.

Полностью отказаться от использования внешнего мира в нашем случае, вероятно, невозможно. Живой организм земной биоты должен получать энергию и вещество извне, а значит, сама жизнь предполагает обмен. Но обмен не обязательно означает присвоение, а получение способности не обязательно означает уничтожение способности другого. Можно использовать внешнюю систему и одновременно сохранять её способность к самостоятельному существованию. Поэтому вопрос заключается не в том, может ли жизнь обходиться без внешнего мира, а в том, может ли она перестать считать внешний мир бесплатным только потому, что он находится за границей её собственной модели.

Если такая форма бытия возможна, она может быть устроена принципиально иначе. Её развитие не обязательно означает уменьшение пространства возможностей других систем. Её сила может измеряться не количеством объектов, которые она способна подчинить и мобилизовать, а количеством отношений, в которых все участники сохраняют способность к следованию своего пути существования. Её этика не нуждается в отдельном корпусе правил, потому что другой уже включён в расчёт. И тогда слово "этика" перестаёт обозначать систему запретов и начинает обозначать сам способ организации существования.

Возможно, именно поэтому наиболее развитая цивилизация во Вселенной или над ней не обязательно должна быть самой заметной. Мы ищем внеземной разум по сигналам, инженерным конструкциям и сферам Дайсона, огромным потокам энергии и следам преобразования окружающих миров. Мы ищем цивилизации, которые оставляют после себя масштабный след, потому что именно он соответствует нашей собственной модели развития. Но если существует разум, для которого вмешательство в чужое пространство является природно этически неприемлемым, его технологическое совершенство может проявляться прямо противоположным образом - в способности не оставлять след там, где сам факт присутствия способен причинить вред.

Тогда парадокс Ферми можно поставить иначе. Не "где все?", а "что, если они есть и именно поэтому мы их не видим?. Разумеется, помимо таких варварских нас есть еще и те, кто предпочитает ловить тишину во вселенских джунглях и "доместифицировать" всех тех, кто необдуманно "определился" своей красной рубахой как тот "первый парень на деревне".  Но отсутствие "других" среди наших наблюдений/предположений не доказывает отсутствия самой такой над-цивилизации, не руководствующейся принципом "доместификация пустоты". Она может молчать не потому, что ей нечего сказать, а потому, что понимает цену того, чтобы быть услышанной. В этом случае отсутствие контакта становится не признаком отсутствия разума, а потенциальным признаком определённого уровня его развития.

Но наиболее радикальная версия этой гипотезы ещё страшнее. Что, если такой разум не прошёл путь, которым прошли мы? Что, если у него никогда не было той истории, которая заставила бы его изобретать мораль после совершённых преступлений? Что, если его принципы изначально делают невозможным наше привычное превращение другого в ресурс? Тогда он не обязан смотреть на нашу историю как на собственное прошлое и повторять наши ошибки, чтобы знать, к чему они приводят. Его превосходство могло бы заключаться не в накопленном опыте, а в иной архитектуре восприятия причин и отношений.

Такой разум мог бы избегать нас не потому, что считает нас недостаточно развитыми, и даже не потому, что боится нашего нападения. А, лишь потому, что понимает нас и принципы нашей природы, которой можно заразиться и выступить ее переносчиком. Он мог бы видеть, что наша цивилизация способна превращать почти любую обнаруженную внешнюю возможность в собственную инфраструктуру, а затем только постфактум создавать нормы, ограничивающие последствия этого присвоения. Он мог бы понимать, что контакт способен изменить обе системы, и поэтому отказаться от собственной потенциальной выгоды. И если для сохранения нашей автономии ему приходится пожертвовать собственной экспансией, возможно, именно это он и сделает.

Тогда мы оказываемся перед страннейшим из возможных вариантов космического одиночества. Возможно, Вселенная вовсе не молчит. Вероятно, она наполнена разумами, которые умеют не считать неизвестное - пустотой. Возможно, они способны видеть нас, но предпочитают не становиться частью нашей системы присвоения или присваивать нас самих. А если они достаточно развиты, чтобы понимать последствия контакта далеко вперёд, их молчание может быть сознательным выбором - не скрытностью, а этическим самоограничением. В пределе такая цивилизация может даже принять собственное исчезновение или отказ от экспансии как меньшую цену по сравнению с риском изменить другого или заразиться другими смыслами.

И тогда наша привычная шкала прогресса переворачивается. Высшей силой оказывается не способность заставить внешний мир работать на себя, а способность не делать этого, когда цена слишком высока. Высшим знанием становится не количество накопленного опыта, а способность увидеть последствия до того, как появится необходимость пережить их. Высшей доместификацией становится не приручение внешнего, а отсутстуие собственного стремления приручать. А высшей формой цивилизации может оказаться способность существовать, не превращая автономное бытие другого в бесплатную инфраструктуру собственного существования.

Возможно, самая глубокая ошибка человечества состояла не в том, что оно слишком много захватывало. Она могла состоять в том, что люди слишком часто - антропоцентричны и не замечают самого факта, заложенного в их природу, захвата. Он начинается раньше действия - в тот момент, когда пространство объявляется пустым, другой не признаётся субъектом, а неизвестное принимается за ничейное. После этого территория становится ресурсом, он, в свою очередь, - инфраструктурой, она - привычкой, которая становится - нормой. А, норма в итоге со временем получает моральное оправдание. В такой натуре принципов система начинает объяснять самой себе, почему то, что она делает, было неизбежным, естественным и даже цивилизованным. Потому что мы из земной биоты, в которой принято для жизни откусить плоть другого и убедить его, что для выживания ему необходимо принять навязанные нами правила доместификации.

Но что, если пустота никогда не была пустой? Что, если за пределами нашего восприятия всегда существовали системы, которых мы просто не умели и не хотели видеть? Что, если неизвестность - это не ничто, а не измеренное нами пространство чужого бытия? Тогда этика должна начинаться не с вопроса "что мне разрешено взять и присвоить?", а с гораздо более трудного вопроса: "Кто или что уже существует здесь, даже если я пока не умею этого обнаружить?".

Пожалуй, именно этот вопрос способен изменить саму идею вопроса эволюционного развития биологической формы жизни с планеты Земля. Он заставляет отказаться от предположения, будто неизвестное автоматически принадлежит тому, кто первым научился его использовать. Он заставляет признать, что предел нашего восприятия не является границей реальности. И наконец, он заставляет допустить возможность существования разума, который настолько отличается от нас, что его величайшее достижение может быть не в способности покорять мир, а в способности не покорять его.

Если такой разум действительно существует, мы, возможно, никогда не узнаем о нём. Его молчание может быть не отсутствием ответа, а самим ответом. Его невидимость может быть не следствием слабости, а результатом сознательного выбора не превращать собственное существование в угрозу для других. И тогда наиболее развитая цивилизация во Вселенной или над ней может оказаться не той, которая достигла больше и дальше всех, а той, которой для собственного существования вообще не понадобилось нарекать/превращать чужой мир в пустоту. Т.к. пустота - это не место, где ничего нет. Возможно, пустота - это название, которое наш разум, построенный на недостойных принципах, даёт тому, чьего существования он ещё не научился признавать.