Каждому поколению свое детство

Наше детство может быть историей для наших детей. Но оно не должно становиться инструкцией для их жизни.


Есть фраза, которая, кажется, переживает поколения.

«А вот я в твоем возрасте…»

Дальше может быть что угодно.

Я сам ходил в школу.
Я уже помогал родителям.
Я не спорил со взрослыми.
Я не сидел целыми днями в телефоне.
Я гулял на улице до темноты.
Я сам решал свои проблемы.
Меня никто никуда не возил.

И чаще всего мы говорим это совершенно искренне.

Мы не пытаемся сделать детям хуже.

Мы просто рассказываем им о мире, который знаем лучше всего, о своем.

Но в какой момент история о нашем детстве превращается в аргумент о том, каким должно быть их детство?

У нас действительно было по другому.

Я не хочу говорить, что наше детство было трудным.

Тогда мы вообще не обязательно воспринимали его таким.

Оно просто было другим.

В нем не было интернета и смартфонов. Мы иначе общались, иначе искали информацию, иначе проводили свободное время. Родители могли не знать, где ребенок находится несколько часов, и это не всегда воспринималось как чрезвычайная ситуация.

В нем было много прекрасного.

И я совсем не хочу обесценивать этот опыт только потому, что сегодня мир изменился.

Но есть одна проблема.

То, что было нормой нашего детства, не становится правильным только потому, что мы через это прошли.

Мир, в котором растут наши дети, уже другой.

И иногда мне кажется, что мы соглашаемся с этим во всем, кроме воспитания.

Мы не отказываемся от стиральной машины потому, что наши бабушки стирали руками.

Не выбрасываем навигатор потому, что наши родители ездили по бумажной карте.

Не предлагаем детям отказаться от современной медицины, транспорта или технологий, чтобы они узнали, «как раньше люди справлялись».

Прогресс, который облегчает физическую жизнь, кажется нам естественным.

Но когда следующему поколению становится немного легче эмоционально, мы иногда начинаем беспокоиться.

Не разбалуем ли?

Не вырастут ли слишком мягкими?

Не привыкнут ли к хорошему?

А как они потом столкнутся с настоящей жизнью?

Но современное детство тоже может быть трудным.

Просто его трудности не всегда похожи на наши.

И, возможно, одна из наших ошибок заключается в том, что нам трудно признать серьезной ту проблему, которой не существовало в нашем собственном детстве.

У меня двое детей.

Дочери восемнадцать. Сыну тринадцать.

Всего пять лет разницы.

Одна семья. Одна мама. Во многом одни и те же семейные правила.

И все равно иногда я слышу от дочери:

«А вот когда я была в его возрасте…»

И каждый раз улыбаюсь.

Потому что вот оно.

Всего пять лет, и человек уже сравнивает два детства.

И она права.

Ее детство действительно было другим.

Технологии изменились. Социальные сети изменились. Школа изменилась. Мы, родители, изменились. Я сама стала другой.

Даже двое детей в одной семье не растут в одинаковых условиях.

Тогда насколько разумно сравнивать жизнь сегодняшнего тринадцатилетнего ребенка с жизнью его отца или матери в тринадцать?

Сколько лет вообще должно пройти, чтобы наше собственное детство начало казаться нам эталоном детства?

Пять?

Двадцать?

Сорок?

Мой муж иногда рассказывает сыну, сколько километров ему приходилось ходить пешком в детстве.

И я поймала себя на одной мысли.

В этой истории самой по себе нет ничего неправильного.

Наоборот.

Мне нравится, когда родители рассказывают детям, какими они были маленькими.

Когда папа ходил несколько километров пешком.

Когда мама боялась чего-то, что сегодня кажется смешным.

Когда у нас не было вещей, которые наши дети считают совершенно обычными.

Это семейная история.

Так дети узнают нас не только как маму и папу, но и как людей, которые тоже когда то были детьми.

Проблема появляется всего в одном маленьком слове.

«Поэтому».

Я ходил несколько километров пешком. Поэтому и ты можешь.

Меня никто не забирал. Поэтому и тебя не нужно.

Мне никто не помогал. Поэтому ты должен справиться сам.

Со мной взрослые не обсуждали свои решения. Поэтому и я не обязан ничего тебе объяснять.

В этот момент опыт перестает быть историей.

Он становится меркой.

Есть еще одна фраза, которую дети слышат постоянно:

«Поставь себя на мое место».

Мы часто называем это эмпатией.

Но действительно ли это она?

Иногда за этой фразой скрывается совсем другой запрос:

Проживи мои обстоятельства, почувствуй то, что чувствовал я, и тогда ты поймешь, почему я прав.

Но почему ребенок вообще должен становиться на место родителя?

Почему ему нужно пережить наши обстоятельства, чтобы уважать наш опыт?

Эмпатия ведь не требует одинаковой биографии.

Мне не нужно пережить чужую потерю, чтобы признать чужую боль.

Мне не нужно прожить чужое детство, чтобы попытаться его понять.

И, возможно, родительству гораздо нужнее обратное движение.

Не просить ребенка поставить себя на наше место в прошлом, а попытаться самим поставить себя на его место в настоящем.

Не спросить:

«А что бы я делала в тринадцать?»

А спросить:

«Каково быть этим тринадцатилетним человеком сегодня?»

Это совсем другой вопрос.

Уважение или подчинение?

Эта тема становится гораздо сложнее, когда мы выходим за пределы одной семьи.

Потому что у каждой культуры свои представления о воспитании.

Свои традиции.

Своя религия.

Свое понимание семьи, авторитета, обязанностей детей перед родителями.

Многие из нас выросли с очень понятным правилом:

старших нужно уважать.

Я тоже считаю уважение важной ценностью.

Но с возрастом мне стало интересно другое:

что именно мы называем уважением?

Не перебивать?

Не спорить?

Делать то, что сказал взрослый?

Не задавать неудобных вопросов?

Не говорить «нет»?

Не иметь права голоса, пока сам не стал взрослым?

Родитель и ребенок, конечно, не равны по ответственности.

Тринадцатилетний ребенок не должен принимать все семейные решения наравне со взрослым.

Иногда родитель обязан сказать «нет».

Иногда установить правило.

Иногда позволить ребенку столкнуться с последствиями собственного решения.

Но неравенство ответственности не означает отсутствие права голоса.

Можно услышать ребенка и не согласиться.

Можно позволить ему спорить и не изменить решение.

Можно оставаться взрослым, не требуя беспрекословного подчинения.

И, возможно, нам стоит иногда спрашивать себя:

если ребенок никогда не имел права подвергать сомнению решения взрослых, откуда у него должна внезапно появиться способность самостоятельно думать, когда ему исполнится восемнадцать?

«Нас так воспитывали. И ничего»

Это, пожалуй, один из самых сильных аргументов любого поколения.

Да.

Выросли.

Но способность человека адаптироваться к определенным условиям еще не доказывает, что именно эти условия были необходимы для его развития.

При этом я не считаю, что ребенку нужно убрать с дороги все трудности.

Совсем наоборот.

Он будет проигрывать. Получать плохие оценки. Ссориться с друзьями. Слышать «нет». Ждать. Ошибаться. Разочаровываться. Работать ради того, чего хочет. Исправлять последствия собственных решений.

Одна из самых сложных задач родителя заключается в том, чтобы не бросаться спасать ребенка от каждой неприятной эмоции.

И я сама не всегда знаю, где проходит эта граница.

Возможно, иногда я слишком защищаю своих детей.

Возможно, иногда вмешиваюсь там, где стоило позволить им справиться самостоятельно.

Я не знаю, правильно ли воспитываю их.

И мне кажется важным иметь смелость это признать.

Но я все чаще вижу разницу между двумя совершенно разными вещами:

не убрать камень с дороги ребенка

и

положить камень на эту дорогу самому только потому, что когда то он лежал на моей.

Мне иногда говорят:

«Ты не знаешь, что жизнь приготовила твоим детям».

Это правда.

Не знаю.

Я не знаю, с какими потерями они столкнутся. Кто разобьет им сердце. Кто их предаст. Какие ошибки они совершат. Какие решения окажутся неправильными. Будут ли у них финансовые трудности. Как сложатся их семьи. Какие события вообще произойдут в мире, когда им будет тридцать или сорок.

Но именно поэтому мне трудно понять идею, что я должна заранее сделать их жизнь жестче, чтобы подготовить к неизвестному будущему.

Жизнь вполне способна оказаться трудной без помощи родителей.

Я не могу подготовить детей ко всем возможным ударам.

Но могу попытаться дать им фундамент, с которым они однажды встретят эти удары.

Опыт того, что можно попросить о помощи.

Что ошибка не делает тебя плохим человеком.

Что твое «нет» имеет значение.

Что чувства можно называть.

Что любовь не исчезает после конфликта.

Что близость не нужно заслуживать удобством.

И, возможно, именно человек, у которого было безопасное место, способен однажды выдержать мир, который безопасным не будет.

Дать лучшее не значит дать всё

Есть еще одна важная граница.

Когда я говорю, что хочу дать детям лучшее, я не имею в виду жизнь без ограничений.

И тем более не имею в виду жертвовать собой.

Я не хочу однажды сказать:

«Я всю жизнь положила на вас».

Потому что вслед за этой фразой слишком легко появляется счет.

Я столько сделала. Я столько отдала. Я от столького отказалась.

Теперь будь благодарен.

Звони.

Приезжай.

Живи так, чтобы мои жертвы оказались не напрасными.

Мне ближе другое понимание ответственности.

Дать детям лучшее из того, что я действительно могу дать, не уничтожая ради этого себя и не превращая данное в их будущий долг.

Они могут услышать от меня «нет».

Могут не получить желаемого.

Могут быть недовольны моим решением.

Но для меня есть огромная разница между:

«Я не могу или не считаю правильным это тебе дать»

и

«Я не дам тебе этого, потому что у меня этого тоже не было».

Чем больше я думаю об этом, тем сильнее мне кажется, что самый неудобный вопрос этой темы обращен вообще не к нашим детям.

Он обращен к нам.

Что мы чувствуем, когда нашим детям в чем то легче, чем было нам?

Радость?

Конечно.

Гордость от того, что смогли дать больше?

Наверное.

Страх, что они окажутся неприспособленными к жизни?

Безусловно.

Но давайте назовем еще одно чувство, о котором говорить гораздо неприятнее.

Зависть.

Можно ли завидовать собственному ребенку?

Сам вопрос звучит почти неприлично.

Мы любим своих детей. Хотим для них лучшего. Работаем ради них. Отдаем им время, деньги, силы.

Как можно им завидовать?

И все же иногда это чувство может прятаться совсем не там, где мы привыкли искать зависть.

Почему ему можно сказать родителю «нет», если мне было нельзя?

Почему ее спрашивают, чего она хочет, если меня никто не спрашивал?

Почему его забирают из школы, если я ходил сам?

Почему ее утешают, если мне говорили перестать плакать?

Почему он может отказаться от того, что ему не нравится, если я просто делал то, что мне велели?

И иногда внутри этого живет даже обида.

А почему у тебя должно быть легче?

Мы, конечно, редко произносим ее именно так.

Мы выбираем гораздо более благородные объяснения.

«Я готовлю тебя к жизни».

«Ты должен стать самостоятельным».

«Никто с тобой потом нянчиться не будет».

«Жизнь тебя жалеть не станет».

И все это может быть правдой.

Но иногда за правильными словами стоит тот ребенок, которым когда то были мы сами.

Ребенок, которого не спросили.

Не забрали.

Не утешили.

Заставили.

Не позволили отказаться.

И теперь рядом с нашим ребенком, который получает все это от нас, он как будто спрашивает:

«А почему ему можно было дать то, чего не дали мне?»

Мне кажется, в самом этом чувстве нет ничего постыдного, если мы способны его увидеть.

Опасность начинается тогда, когда наша непрожитая обида превращается в метод воспитания.

Когда вместо того, чтобы признать: «Мне этого очень не хватало», мы решаем:

«Значит, и тебе это не нужно».

Есть еще одна форма родительской любви, которую гораздо сложнее распознать.

Потому что внешне она выглядит почти идеально.

Мы ищем ребенку лучшую школу.

Записываем его на спорт.

Музыку.

Танцы.

Языки.

Репетиторов.

Соревнования.

Потом начинаем думать об университете.

О профессии.

О будущем.

И все это называется очень красивыми словами:

«Я хочу дать ему возможности».

Но где заканчиваются возможности и начинается наш собственный сценарий его жизни?

Ты будешь заниматься теннисом.

Почему?

Потому что это дисциплина.

Ты не бросишь музыкальную школу.

Почему?

Потому что столько лет уже потрачено.

Ты поступишь в хороший университет.

Потому что без образования сейчас никуда.

Ты выберешь нормальную профессию.

Потому что я лучше понимаю жизнь.

Ты закончишь эту секцию.

Потому что я за нее плачу.

И есть совсем короткая фраза, которой можно закончить практически любой разговор с ребенком:

«Потому что я так решил».

Иногда ребенка действительно нужно научить не бросать начатое после первого разочарования.

Но иногда стоит задать себе гораздо более неприятный вопрос:

Он учится преодолевать трудности или годами осуществляет мою мечту, которую никогда не выбирал?

Потому что нереализованные родительские амбиции удивительно легко маскируются под заботу о будущем ребенка.

Мы хотим, чтобы он достиг того, чего не достигли мы.

Получил образование, которого не получили мы.

Заработал больше.

Поднялся выше.

Стал спортсменом.

Музыкантом.

Врачом.

Юристом.

Предпринимателем.

И однажды можно обнаружить, что мы дали ребенку огромное количество возможностей.

Кроме одной: возможности не захотеть того, чего хотим для него мы.

Гордиться своими детьми естественно.

И я не думаю, что в этом есть что то неправильное.

Но существует очень тонкая граница, после которой достижения ребенка начинают становиться родительским социальным капиталом.

Мой сын выиграл.

Моя дочь поступила.

Мой ребенок читает с четырех лет.

У нас пять тренировок в неделю.

Она занимается балетом.

Он играет в сильнейшей команде.

Посмотрите на медаль.

Посмотрите на грамоту.

Посмотрите, какого ребенка я вырастил.

И тогда возникает очень неудобный вопрос:

Для кого ребенок продолжает это делать?

Для себя?

Или потому, что давно понял, каким его особенно приятно показывать другим?

Иногда мы даже не замечаем, как ребенок становится частью нашего собственного образа.

Успешный ребенок успешных родителей.

И это касается не только учебы или спорта.

Иногда мы устраиваем ребенку невероятный день рождения.

Декорации.

Фотограф.

Огромный торт.

Идеальная площадка.

Аниматоры.

Десятки гостей.

Красивые фотографии.

И все это действительно может быть прекрасным праздником.

Но есть один неприятный вопрос:

если бы никто из взрослых этого не увидел, если бы нельзя было показать фотографии, если бы никто не сказал «вау», мы устроили бы тот же самый праздник?

А если ребенок хотел нескольких друзей, пиццу и бассейн, а получил мероприятие на пятьдесят человек, чей день рождения мы на самом деле праздновали?

Это не означает, что красивые праздники, дорогие секции или амбициозные планы плохи.

Вопрос опять не в действии.

Вопрос в том, для кого мы это делаем.

Мы отвечаем за детей.

Принимаем за них огромное количество решений.

Мы действительно знаем больше.

Иногда видим последствия дальше.

И пока ребенок маленький, ответственность за многие решения неизбежно остается на взрослом.

Но ответственность не означает владение.

Ребенок не наш проект.

Он не обязан становиться доказательством того, что мы хорошие родители.

Не обязан реализовать наши амбиции.

Не обязан выбирать профессию, которой мы сможем гордиться.

Не обязан продолжать занятие только потому, что мы уже вложили в него деньги.

Не обязан создавать семью по нашему сценарию.

Не обязан хотеть той жизни, которую мы считаем хорошей.

Мы очень часто говорим:

«Я просто хочу, чтобы мой ребенок был счастлив».

Это прекрасная фраза.

Но есть вопрос посложнее:

а готовы ли мы к тому, что его представление о счастливой жизни совершенно не совпадет с нашим?

Что он не выберет престижную профессию.

Не захочет продолжать семейное дело.

Откажется от спорта, которому отдал десять лет.

Не поступит туда, куда мы мечтали.

Выберет работу, которую мы не понимаем.

Построит жизнь, которой мы сами никогда бы не выбрали.

И скажет:

«Мне так хорошо».

Сможем ли мы действительно порадоваться?

Или почувствуем, что после всего, что мы для него сделали, он распорядился своей жизнью неправильно?

Наверное, одна из самых сложных вещей в родительстве заключается не в том, чтобы дать ребенку возможности.

А в том, чтобы однажды выдержать, что он воспользуется ими совсем не так, как мы представляли.

Я не думаю, что наше поколение наконец поняло, как правильно воспитывать детей.

Скорее всего, нет.

Наши родители делали то, что считали правильным, исходя из своего опыта, своей культуры, обстоятельств и знаний.

Их родители делали то же самое.

Мы делаем то же самое сегодня.

И я почти уверена, что однажды мои дети расскажут мне о каких то вещах из своего детства совсем не так, как помню их я.

Возможно, они укажут мне на ошибки, которых сегодня я даже не замечаю.

И, наверное, одной из самых сложных проверок моего собственного представления об уважении станет именно этот момент.

Смогу ли я услышать:

«Мам, мне тогда было больно»

и не ответить:

«Но я же хотела как лучше».

Смогу ли я позволить им иметь свою версию собственного детства?

Потому что благодарность и боль могут существовать одновременно.

Можно любить родителей и не соглашаться с ними.

Можно иметь прекрасное детство и все равно помнить моменты, которые ранили.

Можно быть благодарным за то, что тебе дали, и решить не передавать что то дальше.

Каждому поколению свое детство.

Наше не было правильнее.

Их не обязательно легче.

Оно просто другое.

И, возможно, наша задача не в том, чтобы подготовить детей к будущему, заставив их повторить наше прошлое.

Не в том, чтобы сделать их продолжением наших нереализованных желаний.

Не в том, чтобы построить для них жизнь, которой потом можно будет гордиться перед другими.

А в том, чтобы передать им то ценное, чему научило нас наше собственное детство, не требуя прожить его снова.

И однажды позволить им сделать то, что для родителя бывает удивительно трудно.

Выбрать свою жизнь.

Поэтому теперь, когда хочется сказать:

«А вот я в твоем возрасте…»

мне хочется остановиться буквально на секунду.

И спросить себя:

Я сейчас рассказываю ребенку свою историю?

Или объясняю ему, почему он должен ее повторить?

И, возможно, еще один вопрос.

Самый неприятный.

Я действительно хочу, чтобы мой ребенок прожил свою жизнь?

Или все таки ту, которую я уже придумала для него?