Восемнадцать

100 лет со дня рождения героя войны, моего отца Ивана Петровича Щербакова (28.10.1923–10.06.1964 гг.).

Лазурное небо. Белёсые облачка на бескрайнем небосклоне. Удивительные запахи медового разнотравья. Стрекочут кузнечики — похожие на игрушечных солдатиков с оловянными сабельками на полувзмахе. Бабочки-капустницы порхают над акварельными цветами. Где-то далеко перепёлка выводит нескончаемую трель. Трава по пояс, тёплая, ласковая, шевелится под ногами, словно живая. И тишина. Глубокая, звенящая тишина, в которой слышно, как неожиданно тревожно бьётся сердце.
Пацанам казалось — всё это навсегда. Что война где-то далеко, что она их не достанет, что они просто поиграли в войнушку и пора домой, к матери, к печке с дозревающими шанежками, к крынке молока на столе под образами, к вышитому рушнику на стене. Синь небесная будет до скончания веков такой же бездонной, зелёные стрекотуны будут плясать в траве, а душистые цветы пахнуть так же зазывно, дурманяще.
Они ошибались.

Снится мне это всю жизнь. С тех пор, как отец впервые рассказал о том смертельном бое. Бегу по полю, а впереди падают ребята. Просыпаюсь в холодном поту и не могу понять — где я. Это не моя память. Это смертельное эхо рассказов отца о жестоких схватках под Старым Рамушево, где билась его 166-я стрелковая дивизия.
Он говорил — я слушал. И его слова проросли во мне, как свои. Я — его наследник, и мысли его стали моими, родными, неотделимыми.
Мой отец, Иван Петрович Щербаков, ушёл на войну в июне сорок первого, семнадцатилетним. Поздней весной сорок второго ему исполнилось восемнадцать.
Сын войны, практически воспитанный ею, — зеркальный образ того жестокого поколения. Однако война его так и не отпустила. Догнала через девятнадцать лет после Великой Победы: последствиями обморожений, контузий, тяжёлых ран. Отец умер в сорок один год — в шестьдесят четвёртом.
А тот бой так и остался с ним до конца. Теперь он снится мне. Смертельная схватка врезалась в память навечно. Не из-за подвига. На первый план вышла жертвенность.

В обстоятельствах непростого времени начальников сильно поджала неизвестность. Видимо, сверху крепко давили. Восемнадцать совершенно необученных пацанов-разведчиков, назначенных в миномётной роте «героями», ушли в ночной рейд за новыми разведданными.
Война не спрашивает: готов ты или нет. Она просто ставит перед фактом: идите, бейтесь до последнего и приходите победителями. Вот и эти восемнадцать пацанов ушли в ночь.
Буквально со слов отца. Я тогда только делал первые шаги на фронте. Привыкал к тяготам фронтовой жизни. Рядом был земляк, рядовой Данька Ломаев — вместе веселее, легче переносить жуткие моменты непримиримых схваток. Мой командир, старлей Василий Городилов, воевал с сорок первого — храбрый мужик.
Однако в этот раз Городилов проявил характер и отказался идти на бесполезную гибель, ведь заранее положительного расклада не наблюдалось.
Набравшись храбрости, младший командир сказал комбату прямо: пацанов на убой не поведу, медалей для пьяного начальства не заслужим.
Ожидая подобного разворота дел, комбат кивнул услужливому смершевцу, примостившемуся рядом для поддержки волеизъявления начальства. А тому хоть бы хны до людских судеб, у него другая, предрасстрельная работа. Хладнокровный, молоденький, рвущийся в высшие чины с петлицами госбезопасности.  Пока без сверкающей латуни на груди, но с белыми ресницами и искусственно затушенными глазами, типа того, что, когда надо — полыхнёт выстрелом от имени всегда правой власти, уж она-то не позволит промахнуться. Таких на фронте боялись больше, чем немцев.
Городилова вывели перед строем, униженно поставили на колени. Смершевец взял у крайнего автоматчика оружие, передёрнул затвор и приставил ППШ к затылку. Спустил курок — осечка.
Бойцы стояли молча, не шелохнувшись. Комбат побледнел. Понял: пацаны в ряду его уже не боятся. Махнул рукой — отправил смершевца раскраивать закуску на снарядных ящиках в командирской землянке, предстояла традиционная ночная пьянка.  А потом, когда строились в атаку, поставил Городилова семнадцатым. Отца — восемнадцатым, последним. Смершевец остался ждать результатов ночной разведки боем.
Так и пошли в бессмертие восемнадцать человек.
А насчёт боя. Теперь сложно основательно восстановить в памяти, что было после того, как по команде все подскочили, словно подброшенные. Заняв выгодную позицию на взгорке, помню только: стрелял с осторожностью, короткими очередями, поверх голов бегущих впереди ребят.
Метко стрелять из ППШ — коварное дело. Прицельная дальность — около 250 метров. С нерегулируемым прицелом — не более 100. Максимальная — всего 400–500. Барабанный магазин на 71 патрон в горячке боя пустел за считанные секунды — 900 выстрелов в минуту.
Передо мной рвались мины. В лицо, прямо в глаза, сверкали ослепительно яркие вспышки бьющего почти в упор пулемёта. Смешная дистанция для меткача на пристрелянной местности. Каких-то 300 метров — ни о чём.
В это пламя и пришлось бесприцельно мочить со всей дури, чтобы подавить инициативу шютце-пулемётчика. А куда больше стрелять? Цель-то одна. Да и ночью вряд ли разберёшь что-либо другое.
Вот и получалось: ребята падали, а я только догонял их после очередной короткой очереди. Бежал следом, буквально наступая на пятки. Почему-то присутствовала уверенность: позади меня они снова поднимаются и рысью несутся следом.
Однако дело складывалось не настолько оптимистично. А потом я увидел. Не наяву — будто сквозь пелену порохового дыма. Пацаны падали, а их души — белые, лёгкие, как звёзды с того самого ночного неба — взлетали вверх. И на секунду, пока душа отрывалась совсем, тело становилось целым. Ноги, обрубленные осколком, прирастали обратно. Мозги, вынесенные наружу, встраивались за лобовую кость. Руки, вырванные с мясом, возвращались на положенные места. Пусть на мгновение, но они в какую-то сверкающую секунду становились такими, какими ушли из дома, какими до сих пор их помнят на родной сторонке. Потом, практически неощутимый щелчок и дух осязаемо уплывал, а тело снова становилось мёрзлым мясом.
Пелена дрогнула. Исчезла. Снова рвались мины. Снова строчил вражеский скорострельный пулемёт MG-42. Но я уже знал: товарищи по оружию не умирают. Они уходят. И кто-то там, наверху, принимает их целыми, как положено. И вдруг всё стихло.
Память выжившего — это не благодарность. Это отложенная вина. Ты жив. Они мертвы. Ты спишь в тёплой кровати. Они лежат в мёрзлой земле. И каждый год, девятого мая, ты стоишь у вечного огня и думаешь: почему я? Чем я лучше их?
И ещё снится, как я бегу на амбразуру. А ребята впереди меня падают и падают. Падают и падают, корчась от боли. Я-то догадываюсь: вот-вот, ещё секунда-другая, должен упасть и я. Но в реалиях бегу вперёд и не валюсь в предсмертной агонии. Кому-то из пацанов разбило голову, вынеся мозги наружу. Кому-то вырвало с предплечьем руку. У кого-то кость торчит из голени обрубком. Но тормозиться нельзя. Согласно приказу, не имеешь права оказывать первую помощь товарищу. Так и оставались недобитки без подмоги за плечами. Страшное дело.
Видимо доля такая, быть крайним. Вот и бегу в кошмарных снах до сих пор, а ведь мне уже немало — больше семидесяти лет.
Каждый раз жду, что вот теперь-то я тоже упаду, и мне от этого станет сразу легче — буду лежать рядом со всеми. Но каждый раз снова и снова преодолеваю то расстояние до дзота. И каждый раз вижу, как падают и падают ребята впереди. Справа, сбоку, позади стонут. Пластаются, землю роют носом. Жилятся, бьются в предсмертных судорогах и кричат по-дикому от адской боли.
А за спиной — чувствую — идут те, кто уже упал. Целые. Без ран. Они не преследуют. Они оберегают.

Потом ещё испытание не для слабонервных. Идти ночью в обратку по минному полю — не сахар чайной ложкой разбалтывать в стакане. Ужас сковывал меня при каждом шаге. Как только делал движение вперёд и выносил ногу, ушатом холодной воды обдавало сердце — подпрыгнет «лягушка» и хана молодецкой истории.
Воображаемые домыслы пытались парализовать сознание. Страх исподволь закрадывался в душу. Казалось, именно в этот момент раздастся взрыв и у меня оторвёт что-либо из телесной сущности. Не обязательно выдерет с мясом руку или ногу. Может быть, размотает кишки на добрую сотню метров. Всё это неважно. Главное — не лишиться сознания, веры в предназначение на земле. На подкорке почти материально ощущалось: сейчас произойдёт чудовищная несправедливость. Что может быть страшнее физической беспомощности для молодого парня?
Так прошли ещё минут пять-десять. Потом неожиданно по соседству из-под земли мощной вспышкой вырвалось черно-красное пламя. Раздался оглушительный взрыв.
Детонация со светопреставлением!
На мгновенье пришлось инстинктивно зажмуриться. Когда открыл глаза, шедшего впереди солдата, не увидел. Это было как чудо. Только что Данька был на десяток метров впереди. И вот его нет. Вокруг мёртвое молчание. Ни стона, ни звука. Ни привета, ни ответа. Только душа — лёгкая, белая — медленно поднимается над воронкой и тает в предрассветном небе.
Пришлось замереть в оцепенении. Затем я повернулся на одной ноге на сто восемьдесят градусов. Присел и двинул практически на карачках в обход роковой луговины, способной принести ещё большие несчастья. Носом взрыть чернозём тоже не возбранялось. Казалось бы, лихоманка миновала, однако…

После обильной росы, ближе к полудню, фрицы прочувствовали движение на нейтральной полосе. Пристрелочная мина ударила по соседству в бруствер воронки. Обдав меня комками земли, шлёпнулась рядом на самое дно. Другая шестипёрка проползла небольшое расстояние по наклонной плоскости и застыла в полуметре от моего чумазого лица.
Волосы встали дыбом. По спине побежали мурашки. Капли урины невольно ссыканули в портки. Как зачарованный смотрел я на эти красивые игрушки, окрашенные в ярко-красные и жёлтые цвета, отливающие бликами на полупрозрачных, пластмассовых носиках.
Едрёна мать, сейчас лопнут боезаряды и разнесёт молодецкое тело на вонючие микрочастицы. Мамочка родная. Секунда, другая... Минута... Три минуты… Пять… Не разорвались, падлы!
На войне бывает, что иллюзии убивают быстрее пуль. Ты веришь: пронесёт. Но и минёр может ошибся. Верить — значит жить. Перестать верить — значит умереть. А потом уже поздно понимать.
Редко кому так везёт на войне. Хотя впоследствии любопытство взяло верх, и мы выяснили: немецкие мины были учебные. Видимо, немчура не озадачилась наличием реальных целей и натаскиванием своих рекрутов, прибывших из рейха, обычными деревянными болванками.
Однако интуиция в этот раз подвела. К вечеру в ту же сторону навострил лыжи авангард фронтового прикрытия. Вдруг по всей округе раздался неожиданный рёв. Оглушающий рокот. Какие-то непонятные шлепки по брустверу. Вмиг лицо, грудь солдатам забрызгало чем-то тёплым, мокрым и липким. Инстинктивно все попадали. Опять всепоглощающая тишина.
Когда протёрли глаза, начали перекличку. Многих недосчитались. Руки, гимнастёрки, штаны в крови — это мягко сказано. На земле приговорёнными валялся не один десяток бездыханных тел.
У большинства мертвяков черепно-мозговые ранения, несовместимые с жизнью. Ведь шли по открытому месту молодые ребята полупригнувшись, поверив в нереальную, почти игрушечную составляющую войны. А зря.
По приказу командира все брызнули по своим щелям. Дневной разведки боем не случилось. Накрыли фрицы на корню благородную идею красноармейцев. А может быть, оно и к лучшему?

Что касаемо результатов ночной вылазки. Из восемнадцати вернулись двое — отец и раненый Городилов. Но вся чудовищность происходящего, абсурдность запущенной карательной машины, безумие и циничность людей, обличённых властью, были налицо.
Наутро при перекличке смершевец поставил Городилова перед строем. Зачитал приказ: за упаднические настроения, за отказ выполнять приказ старшего командира, за трусость в бою приговорить к высшей мере социалистической защиты.
Старлея подвели к вековой сосне. Отделение из свежего подкрепления — тощие пацаны из Ленинграда, которые только вчера прибыли с полустанка на передовую, не знали сути творимого беспредела. Поэтому с удовольствием всадили шесть пуль в измученное тело непризнанного героя. Поделом, видимо, потому как Советская власть не ошибается.
На следующую ночь смершевец исчез из поля зрения. Испарился. Не мог же драпануть через заградительное минное поле к фрицам. И не вознёсся на небеса вслед за Ломаевым — взрыва не было.
Неизвестно по какой причине, но через пару дней из штаба полка в окоп вполз подслеповатый опер НКВД в очках и представился: лейтенант Цукерман.

А шестнадцать героев остались тогда в мёрзлой земле при ночной разведке боем под Старым Рамушево. И приговоренный Городилов, не покорившийся неразумной ситуации, не исчез в небытии. Все они не мертвы. Их души взлетели над полем в сорок втором. Так они идут за мной. Идут всю жизнь. Идут, пока я дышу. Они — мой тыл. Моя защита. Пока они идут за мной, пока они целые и без ран — я под прикрытием.
Восемнадцатым стал мой отец, которого судьба тогда вырвала из цепких объятий смерти. Правда, всего на 19 лет после весны 45-го, видимо, чтобы я успел родиться. Ведь кто-то должен был передать последующим поколениям всю драму страшного противостояния. Столько героев отдало жизнь за наше право жить на земле.
Но память о смертном бое не растворилась в тумане, и те безымянные добровольцы не погибли зря и не забыты. Они — со мной. Пока мы помним — они живы.
Будем жить, ребята.

СПИСОК БОЙЦОВ
НОЧНОЙ РАЗВЕДКИ БОЕМ
Поздняя весна 1942-го. Старое Рамушево. Северо-Западный фронт

1. Иван Иванов — Вася с Урала, шахтёр из Копейска
2. Пётр Петров — Коля из Сибири, механизатор из Омска
3. Степан Степанов — Миша из-под Москвы, студент из Серпухова
4. Алексей Алексеев — Гришка с Волги, рыбак из Астрахани
5. Николай Николаев — Санёк из Ленинграда, заводской парень с Выборгской
6. Василий Васильев — Толя с Кубани, тракторист из станицы Каневской
7. Дмитрий Дмитриев — Витька с Урала, студент из Свердловска
8. Сергей Сергеев — Юрка из Беларуси, беженец из Витебска
9. Андрей Андреев — Фёдор с Дона, казак из станицы Вёшенской
10. Михаил Михайлов — Петька из Подмосковья, колхозник из Клина
11. Фёдор Фёдоров — Стёпа из Архангельска, лесоруб из Плесецка
12. Григорий Григорьев — Костя с Украины, студент из Харькова
13. Павел Павлов — Гена из Поволжья, речник из Саратова
14. Семён Семёнов — Володя из Центральной России, учитель из Рязани
15. Роман Романов — Слава с Севера, оленевод из Архангельской области
16. Даниил Ломаев — Данька, земляк, рядовой
17. Василий Городилов — старший лейтенант, командир разведгруппы
18. Иван Щербаков — лейтенант, командир миномётного взвода 82-мм
?...