Жёлтое лицо

(У страха глаза велики)

Произведение, основанное на реальной истории

Рисунок к рассказу (ИИ)

В нашем детстве имена женские звучали так: Олька, Юлька, Наташка, Улька, Гульнарка, Айгулька, Маринка, Светка. Такое было время — имена, обучение, домашний совместный труд, дворовые игры и песни, страшилки и анекдоты… В них всегда было главное правило: страшно, но не смертельно. И если рядом есть кто-то, кто держит тебя за руку, то и вовсе можно не бояться.

Дело было в деревне из четырёх длинных изб, похожих на старые довоенные интернаты. Туда нас, девятерых школьников, направили на летнюю отработку — такое в СССР было в порядке вещей: после учебного года подростки помогали колхозу, будто в пионерском лагере, только с настоящей работой.

Немного из детства

Я не боялась труда: раз в месяц с мамой делали генеральную уборку нашей хрущевки, а после начальной школы эту уборку в двушке я делала самостоятельно, а это не обычная уборка, где вытираешь пыль и моешь полы, это все: шкафы, сервант, стеллажи с книгами. Это пустяк. Самое муторное — перемыть всю стеклянную посуду и хрусталь, высушить и проверить на свету: чтобы ни одного развода. Посуды для гостей хватало, так что дело растягивалось надолго.

В старших классах еще вымыть три окна в каждой комнате, к зиме затыкать щели в рамах окон ватой, в маленьком холодильнике под подоконником в кухне заткнуть дыру — туда запросто могло провалиться старое пальтишко, чтобы с улицы не сквозило. Уж потом уже мытье полов. Стирка сюда не входит. Так что, в деревне у бабушки, это каждое лето ездила в дальний район, и помогала ей во всем, да еще и деревенский труд - сызмальства знала, как носить воду из колодца, как помогать по хозяйству, когда и чем кормить кур, и делать вкусную еду для уток из крапивы и комбикорма, топить баню, рубить дрова, пилить их, словом, я в детстве была счастлива, потому что каждый день был насыщенным и работа была привычным делом, плюс ходить в школы - среднюю и музыкальную, да еще и в кружки.

Папа говорил примерно так: "Чем человек больше занят, тем у него всегда найдется свободное время!" И это верно: чем больше у человека дел, тем лучше он умеет распоряжаться своим временем, а в этом ребятам помогал режим дня, который составляли родители по требованию школ. Правда, я была не такой скоростной, как деревенские подруги: они запросто поднимали по четыре бидона и ставили на телегу, а я бегала к колодцу по десять раз, носила не до краёв, а до нижней линии. Но в этом была своя радость — в привычном ритме деревенских дел, в том, как день сам собой укладывается в понятные, повторяющиеся движения.

Мои одноклассники тоже не были ленивыми, потому что их родители были выходцы из соседних деревушек, и они ездили к родственникам на выходные, кто и каникулы там проводил, а город был окружен садовыми участками, которые росли дальше, и в каждой семье стали появляться по два-три сада - родительские, бабушек и дедушек, и дети тоже сызмальства жили летом в садах, ездили на выходные, это было в радость тем, у кого в деревнях никто не жил. Даже нам предлагали сад, далеко за городом, мы с мамой пару раз съездили, у нас был только участок, а вся огромная территория была разделена на участки колышками, у немногих стояли туалеты, которые на первое время служили сарайчиками, где хранили ведра, лопаты, лейки. А после того, как узнали, что за горой, куда мы шли к автобусу, кого-то убили хулиганы, мы бросили сад. Я почувствовала облегчение, как и мама, которая была молодой, привлекательной, и мы друг за друга переживали. Да и не нужен он нам был, у нас ведь был домик в деревне, а садом нужно заниматься всегда.


День первый


Нам было по четырнадцать лет. Учебный год закончился, и мы собрались за школой, в назначенном месте. Автобус довёз нас до обочины, дальше дороги не было — только узкая тропинка, заросшая травой, будто по ней ходили редко. И этой редкостью были мы — летние школьники-труженики.

Тропинка вела к висячему мостику — узкому, шатающемуся, перекинутому через речушку. Мальчишки и самые шустрые девочки перебежали его с чемоданами, не задумываясь, а мы с подружкой Улькой долго стояли на берегу. Страх навевала только высота, а её мы обе боялись. Наконец, крепко вцепившись в верёвочные канаты, мы всё же перебрались на другую сторону с нашими маленькими чемоданами. Мой чемодан был потрёпанным, с потёртой ручкой, и в нём лежало самое нужное: сменное бельё, книжка Конан Дойля и маленький флакончик духов, которые я берегла для особых случаев.

Деревушка состояла из шести домов, включая школу и столовую. Школа была обычной избой, переделанной под классы, — почти копия той, что когда-то построил мой дед. Там нам предстояло жить: в одном помещении поставили девять кроватей. Столовая, домик втрое меньше школы, стояла за висячим мостиком. Дальше тропа вела прямо к школе, а по левую сторону от столовой тянулись дома старожилов — длинные, тёмные, с высокими заборами, за которыми ничего не было видно. Напротив них виднелась стройка: пара срубов и один дом, будто застывший в полпути.

Нас привезли вечером, чтобы мы поужинали и легли спать: завтра на поле. Но заснуть было непросто: деревня казалась чужой, будто не хотела нас принимать. Дома стояли мрачные, неприветливые, с наглухо закрытыми ставнями, и даже в солнечном свете казались заброшенными, будто их давно покинули живые. Как только мы вышли из-за угла столовой и направились к школе, из калиток вдруг выбежали женщины в старинных тёмных одеяниях — серых, коричневых, чёрных. Они быстро схватили играющих малышей и скрылись, захлопнув тяжёлые широкие калитки. Особенно запомнилась старушка: она забрала маленького чёрного ягнёнка, который пытался убежать, и опустила почему-то лицо так, что виден был только её выцветший чёрный платок.

Резко стало тихо, будто всё вымерло. То, что ещё минуту назад шевелилось на светлой поляне, теперь спряталось за тёмными заборами. На наш вопрос о деревне нам ответили, что это старообрядческая община и бояться их не стоит. Но мне всё равно казалось, что деревня не просто живёт обособленно — она будто прячется от чего-то или от кого-то.

Наш мир в те дни разделился на три части. Большая — путь от столовой до школы и дальше, к полю, где мы работали. Вторая — глухой, враждебный мир за высокими заборами. И третья, наша с Улькой, — светлый островок у висячего мостика. Там мы сидели на траве, Улька собирала маленькие полевые букетики, а я плела из травинок колечки. Мы болтали без умолку, будто словами отгоняли страх, и слушали, как речка шепчет что-то своё, спокойное. Так, среди цветов и стрекоз, мы понемногу приручали этот чужой мир.

Однажды вечером, когда мы шли по тропе к школе, нас обеих будто кто-то притягивал взглядом. Мы взялись за руки, посмотрели в сторону изб. И тут заметили в одном окне лицо. Оно было жёлтым — тусклым, неживым, будто вырезанным из старого пергамента. В ту же секунду мне вспомнился рассказ Артура Конан Дойля «Жёлтое лицо». Но здесь была не книга, а жизнь: непредсказуемая, внезапная, и она не обещала счастливого финала. Ты не сидишь в уютной кровати, зная, что за дверью родители. Здесь ты один на один с чужим, враждебным местом, и страх бьёт сильнее первого прочтения того рассказа.

Улька крепче сжала мою руку:

— Бежим!

И мы побежали со скоростью ветра, на едва заметный свет в сенях нашей школы — тусклый, дрожащий огонёк, который не выключали на ночь. Он был для нас ориентиром: «здесь дверь».

В комнате мы не могли заснуть. Лежали и спрашивали друг друга: «Ты не спишь?» Чай, который мы пили на ужине, вынудил нас выйти на улицу. Шли вдоль стены, завернули за угол, где стоял сортир — в том месте, где не было окон. В деревне без фонарей тьма была густой, липкой, обволакивающей: «ни зги не видать». Каждый шорох казался чьим-то шагом, каждый порыв ветра — чьим-то дыханием за спиной. Казалось, что мы слились с ней и стали невидимыми. Обратно шли так же — на ощупь, к «огоньку», и только он, маленький и тёплый, отделял нас от черноты.

Мы больше не видели ни одного лица: последний дом общины стоял к школе глухой стеной, будто нарочно отгораживаясь от нас

Второй день


Наутро вздохнули с облегчением и пошли в поле. Дорога была длинной, а дед на телеге, за которым мы пошли в первый раз, подбадривал нас шутками, а лошадь, красивая и спокойная, будто знала, что нам сейчас нужны добрые глаза рядом.

После работы усталость понемногу отступала, и мы снова шли к мостику. Ходили туда;сюда, раскачивали мостик, как качели. Страх уже не сидел внутри так крепко.

Но однажды мы решили обойти столовую с другой стороны, не только, чтобы рассмотреть дома ближе, а просто мы с ней всегда любили ходить разными путями в школу и обратно, на прогулках также. А здесь еще и первая вылазка за город вдвоем, далеко от дома. Да, конечно же, хотелось разгадать загадку: почему лицо жёлтое? Если не разгадаешь, спать не можется, а поближе увидели бы, может, узнали причину ее необычного цвета кожи.

На свой страх и риск, мы крадучись подошли к углу нашей столовой и выглянули — и тут же быстро прикрыли рты, чтобы не закричать. На нас из открытой калитки глядело жёлтое лицо. Оно не пряталось, не моргало, не отводило взгляд. Застыло, как маска, — и от этой неподвижности становилось особенно жутко: будто оно не просто смотрело, а ждало, что мы сделаем следующий шаг. Или не сделает никто. Оно знало, что мы его уже заметили вчера, и теперь проверяло, хватит ли у нас смелости посмотреть ещё раз. Или, может, вовсе не хотело зла, а своим видом словно говорило: «Не бойтесь, мы другие, но не сделаем вам вреда».

Мы тотчас вернулись на нашу привычную тропинку за столовой и пулей добежали до школы. Про наши страхи никто не знал: у каждого были свои темы для разговоров, свои компании. Мы с Улькой держались вдвоём — нам всегда вдвоем было хорошо.

Спать снова не могли, сердца всё еще стучали, как копыта, казалось, что было слышно по всей маленькой школе. А тут ещё неожиданно начался ливень с градом. Такого звука в городе не услышишь. Гром и молнии рвали небо на части прямо над головой, будто барабанное сопровождение к нашим страхам, а по железной крыше колотил град, будто кто-то сыпал камешки прямо над нашими головами. Дом дрожал, и казалось, что он картонный — вот-вот сложится, как коробка. Наши кровати стояли рядом, мы лежали рядышком, вцепившись друг в друга.

Наконец, усталость взяла своё, и мы уснули. Наутро сидели в школе: на улице были большие лужи, земля была скользкой, а у нас не было резиновых сапог. Холод пробирался даже сквозь тёплые кофты.


После завтрака (День третий)


А потом за нами приехал автобус. Мы радовались, что скоро будем гулять по городу, сидеть с подружками на скамейках во дворе, рассказывать истории. И ещё мы радовались, что, как нам казалось, больше не увидим таинственного жёлтого лица, хотя вспоминали о нем всегда.

Только на прощание, когда мы уже шли к дороге, я снова заметила ту самую старушку — ту, что в первый день забирала ягнёнка. Теперь, при спокойном дневном свете, я смогла разглядеть её лицо: морщинистое, с тёмными глазами и той самой желтоватой кожей — не от краски и не от магии, а от чего-то другого, может, болезни, как желтуха. Она смотрела на нас не со злостью, а с терпеливой усталостью, как смотрят на детей, что забрели слишком далеко от дома. В её глазах не было угрозы.

И в это время посмотрела на неё и почувствовала, как страх, столько дней сжимавший сердце, тихо рассыпался в пыль. Я помахала ей рукой. И на душе вдруг стало так тепло, будто разом растаял весь тот холод, что копился в груди все эти дни. Старушка тоже помахала, и к ней на подоконник запрыгнула кошка. В этом простом жесте было столько покоя, что я вдруг поняла: самое пугающее не всегда есть злое. Иногда оно просто чужое, усталое и живёт по своим правилам

Тут Улька потянула меня за рукав:

— Пойдём, автобус ждёт! - и тоже помахала бабушке с желтым лицом в окне.

Мы пошли, но я ещё раз оглянулась. Старушка чуть кивнула, будто поняла всё без слов: и наш страх, и наше облегчение, и то, что теперь мы уносим с собой не только воспоминания о странной деревне, но и тихий урок — иногда самое пугающее самое пугающее — не всегда злое, просто чужое, непривычное, доселе неизвестное.

В автобусе мы с Улькой тихо напевали нашу песенку про Савраску, которую я придумала, когда мы гладили лошадь в первый раз, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. Это была наша любимая песенка: пока мы поём, мы улыбаемся, и вспоминаем наше детство и то лето в староверческой деревне.

А в 2017 году Ульки не стало. Почти десять лет ее нет со мной, и теперь не с кем петь про нашу любимую Савраску. Но я решила написать этот рассказ, чтобы песенка не замолчала совсем. Пусть она звучит хотя бы на бумаге. Об этом я напишу позже.

Этот рассказ я посвящаю нашей дружбе.

СССР - 05.09.26