Клиника Смерть. Год второй

— ...И потом она ему говорит: "Дурак, не та дырка!", а он ей: "Ну и шей сама тогда, больно надо".

— Зачёт!

— Прикольно, хех.

— Балагурите? Ночь уже, тяжёлым спать дайте. Кит, Матрос — взрослые ведь мужики, сами понимать должны бы.

— Да не вопрос, Никитична. Чунь, закругляйся уже.

— Тю! Скучно с вами… О, сестричка! Поможешь мне с одним делом?

— Второй пальчик на ножке сломать?

— От су...

— Ах-ха-ха, молодец, сестричка! Так его, придурка филонящего! Ты сама-то как? С декабря ж не виделись, ты тогда сама не своя была… А на дурака не обращай внимания, он жизнью озадаченный.

— Озабоченный!

— Да, точно, и это тоже. Кит, сам говорил — не лезть, чего спрашиваешь-то теперь? Прости, сестрёнка, мы тут так, в карты тихонько режемся, не серчай.

— Эй, так как тебя звать-величать, сестра милосердия? А то все тебя в курсе, а я один как лох ни фига не знаю.

— Влада я. А вы снимите сапоги, а то всё время на нестираных простынях спать будете. За вами всеми тут следить некому и незачем, пушечного мяса хватает. И да, товарищ Озадаченный, если вы не в курсе — завтра общий сбор, будет проверка. Так что советую быстро поправляться, если хотите и дальше оставаться на передовой и получать зарплату. Всего наилучшего, мужички. И да, Кит, я в порядке. Чао.

— Вот коза, а! Не могла раньше предупредить, чесслово. Зараза… если увидят теперь койку мою, точно тут и оставят где-нибудь на «губе». Пушечное мясо, зараза...

— Так ты дурак же, что с тебя взять? Аккуратность на войне и в быту есть залог здоровья и семейного благополучия. Чисти вон, вдруг справишься?

— Да хрен ли тут сделаешь… Эй, Кит! А чего, она всегда такая жёсткая?

— Чего тебе? Чунь, она семью потеряла, вообще-то. Вот и держит себя так со всеми. Помяни моё слово — не останется она тут, на передовую двинет, деваха с характером.

— Что, Китик, влюбился поди? И когда свадьба с этой козой рыжей?

— Эй, тебе сказали сапоги снять, оглобля ты бешеная. Жирно тебе на семи свадьбах гостевать, ох жирно будет, малец...

***

— "...опять. Военные отказываются давать объяснения по поводу появления так называемых "лагерей смерти" на подконтрольных Правительству территориях. По имеющейся у нашего издательства информации можно предположить, что попадают в эти лагеря не только явно предрасположенные к бунтовщикам люди, но и косвенно связанные: друзья, дальние родственники, да и просто знакомые…"

— Нигодин, они что, серьёзно?

— Дай дочитаю… "Паранойя в Правительстве достигла своего апогея после гибели уже седьмого И.О. в течение последних пяти месяцев — считается явным признаком вмешательства сил бунтующих. Хотя нашим издательством предполагается появление некой третьей силы, подталкивающей страну к дальнейшему террору и насилию под видом случайных или же намеренных смертей высшей чиновничьей власти. Неподтвержденные свидетельства указывают на некий культ Слепцов, что доставляли немало проблем и в прошлом, однако не проявляли себя с такой силой в последние годы...". Вот же ж бред сивой кобылы. Будешь читать?

— Да нафиг, чушь такая... Валер, так как там твоя поживает?

— Юлька? Да что с ней станет, отчим у неё толковый, вроде...

— А не боишься? Ну... Что Веня приударит?

— Чего? Да она ему топор в одно место воткнёт, сунется он к ней! Топорище только торчать будет.

— Это ж баба, сам знаешь какие они...

— Закройся уже.

— Ладно-ладно, шучу я. Кстати, я ж не просто так про него – там Веню привезли, глянь!

— Реально? Пойду к нему тогда.

— А смысл? Раз он тут, то и беспокоиться не о чём.

— Вот и славно, Вялый. А поздороваться надо. Пойдёшь?

— Да не, я ещё телик посмотрю. Кстати, слышал, что за границей? Там вроде всё ещё хуже, чем у нас.

— Не стал бы я надеяться на такую "правду". Всё, чтоб к нам спустился, ждать будем.

— Лан-лан...

***

— Сестра, скорее, помогите!

— Что с ним случилось? На стол, живо! Раны какие, где?

— Да чёрт знает! Граната была, вот и… накрыло чутка, тут и руку только видно, а там — хрен его знает...

— Вижу. Сапоги снимай, живо… твою нахрен, поназавязывали, хоть кровь приостановили, спасибо. Света, воду неси, я ногу обработаю, а ты — тащи инструменты из шкафа, живо! Чунь, помогай мне тут, следи за его дыханием и держи голову.

— Сейчас, бегу... да где же… который шкаф?

— Быстрей, ну! Первый же слева, бестолочь.

— Сейчас я... ай! Гребаная игла!.. Да где же...

— ТВОЮ МАТЬ, НЕ ТОРМОЗИ!

— Вот! Нашёл! Ох, твою ж... кровищи-то сколько!

— У Матроса так же было, славный малый был… Эх, Петька!..

— Уйди! И ты — быстро!

— Ты это, ну зови, ес чё, сестричка. Подлатай Кита, ага...

— Вышли! Оба!

— А... ушли они, успокойся уже.

— Успокоишься тут. Что ж им не сидится-то на месте, зачем на рожон лезть... ну кто ж просится в пекло самое... Дурак ты, Кит, ой дурак.

***

— Командир, разрешите обратиться.

— Разрешаю, что вам? А, Влада, это вы, ну заходите. Как дела в лазарете, справляетесь?

— Здравия желаю, справляемся плохо, людей мало. И у меня претензия. Здоровых людей почти не осталось, каждый день по 3-4 человека. Вы считаете это нормальным?

— А что я сделаю? Война есть война, жертвы всегда будут. Вам ли не знать, что и в мирное время кем-то приходилось жертвовать, чтобы остальные вздохнули спокойней.

— Намёк понятен, да, спасибо за постоянные напоминания. Я не отрекаюсь от прошлого в отличие от других, что было, то было. Но я прошу — отмените эту операцию. Какой толк нам со взятия какой-то там деревни? Пусть дохнут? Мы теряем больше, чем получаем. Даже бинтов не осталось! Я уж молчу об обезболивающих и антисептиках! Мы что, трупами противника закидывать будем, пока не поймём, как с ним бороться?

— Хватит истерик, ваше дело лечить. Так что будьте добры — идите на свое рабочее место. Свободны.

— Пойдёмте со мной. Идите! Ну же, вперёд! Скажите раненым, что им придётся умереть только потому, что это вам захотелось войти в деревню и нажраться там! Чего ждёте? У нас снабжения нет, а вы позиционную войнушку устраиваете на заднем дворе, чтобы потом в футбол с пацанами сыграть, это так теперь нам люди важны стали, да?

— Вы свободны. И впредь не нарушайте субординацию, если не хотите загреметь под трибунал. Полковник поручился за вас, а я не хочу разочароваться в таком прекрасном человеке из-за вашего поведения. Заодно отнесите дела этих солдат в морг, раз уж вы тесно с этим связаны и прекрасно помните свое прошлое.

— Ясно... Служу Государству!.. Козлина...

***

— Диктофонный рапорт самой себе из будущего от 3 июля. Для меня странно резать людей так, чтобы они выжили. Прошлое так и просит нажать посильнее, перерезать сосуд, заставить кровь хлестать и оставить умирать бывшего друга, знакомого... Нельзя поддаваться секундному порыву — эти люди, наоборот, хотят жить. Непривычно, однако. А события развиваются в худшую сторону для нас. Разведка сообщила, что заброшенная деревня к югу от наших позиций занята про-революционными силами. К сожалению, отряд наш остановили на подступах, одного из разведчиков схватили, семерых наших убили. Никто не знает, откуда теперь мы можем получить следующий удар. А этого мы могли легко избежать, как и череды трупов, если бы командир меня послушал (да хоть кого-нибудь) и приказал обойти деревню. Да хоть взять в кольцо её, а не лезть напролом, чёрт! Я отсюда слышу, как Кит на другом конце лагеря в казарме орёт, он уже весь на взводе из-за погибших просто так друзей. Пускай. Сам выжил, пусть теперь отогревается, пока может. Мда, самой странно говорить про "просто так", как будто не было всех тех клиентов клиники, не было последней оборванной жизни год назад... Нет, я и правда не жалею ни о чем, хотя иногда и накатывает болезненно ощущение, что я делала это всё зря, что без меня многое могло пойти иначе — но это враньё. Ничего бы не изменилось, работай я в другом месте или сдохни там же вместе с другими работягами. В глобальном масштабе, конечно, моя судьба ничего бы не изменила — мир пылает сам по себе, превратившись из цирка политиков в ад больных идиотов. Это всё — просто мясорубка, что-то среднее между искусственным и естественным отбором. Начали мы с Доктором, а закончит кто-то после нас. Очистится мир? Не знаю, боюсь, что и это изменит лишь соотношение в демографическом графике лет на пять вперёд, вместо двух. Время покажет, но мир горит почти год. Как и я сама. Пожалуй, это...

— Влада! Ещё один с пулей в ноге, нутром чую — самострел. Ты идёшь?

— Да, секунду... Время продолжать работу, конец записи.

***

— Влада! Извини, увидел, как ты тут ходишь одна, подумал, тебе компания нужна. Странный нынче сентябрь, да?

— А... привет, Кит. Слушай, я всё спросить хотела — по имени-то тебя как хоть звать? А то неуютно даже, всё по прозвищу, да по прозвищу. Личное дело твоё потеряли где-то, а мне его никогда не давали, но не беспокойся, найдётся. Хоть не труп, да?

— Ага, только по имени не очень удобно мне, слишком длинное, да и не нужно оно в этой жизни. Проще быть Китом-Котовым, так хоть запомнят, если погибну. А ты чего грустишь? Небось, в бой хочется, али влюбилась в кого?

— В работу я влюбилась. А ты чего это интересуешься вдруг?

— Да просто... нет, ты не подумай ничего, я лишь по дружбе — есть у меня семья. Там, на другом конце страны, жена, две дочки. Беспокоюсь я за них. Ты извини за старомодность, воспитывали так.

— С кем не бывает. А про мою семью ты сам знаешь.

— Да, нехорошо всё это как-то, да и...

— Как рука? Фантомная боль не беспокоит?

— Да тьфу ты, Влада, скажешь тоже! Пара пальцев — это не повод для таких вопросов. Слушай, а есть вариант протезов пальцев найти, а? А то неудобно очень, ну...

— Вряд ли, только если кустарные. А раны в спине и ноге тебя не беспокоят?

— Ничего, хожу ведь. Сколько меня еще тут в резерве держать будут, не знаешь?

— Не-а. Пока дело не найдут твоё — точно нет. Но, если что, пойду вместо тебя. В разведку или куда ты там ходишь, когда тебе не так неудобно?

— Ай, хорош подкалывать. Ладно бывай, с командиром поговорю, он вроде у себя сейчас. До скорого, Влад Никитична!

— Вали уже, дурак... в бой он рвётся, ну-ну. На третий раз так не повезёт.

— А я буду надеяться, сестрёнка. Без надежды тут уже нечего делать.

— Молиться за тебя не буду. Просто не обнуляй мои старания. Уж постарайся.

***

— Проверка, проверка... кхм... Рапорт от 13 сентября. Захваченный разведчик про-государственных сил наотрез отказывался в течение двух дней указать местоположение своей части. Однако, вследствие некоторых мер нам удалось узнать имя и возраст — Геннадий Иванович Симонов, 22 года. Исходя из этих данных, нам удалось выяснить не самую важную информацию о его жизни до начала войны: не имел постоянного места работы, с семьёй не контактировал, страховки не имеет...

— Погодь, это так важно разве? Ну и хватит тогда, нечего заряд тратить попусту. Пошли, вытащим уже иголки ему из-под ногтей, устал, поди, бедолага. Он и после воды отойти долго не мог. Аж смешно, как вспомню.

— Смешно ей... Аниска, ты вот как думаешь — зачем мы своих-то калечим так? Нам же эта инфа вот совсем никак не нужна, просто запрос сделать можем. А если предателей вычислять — так мы их плодить только так будем. Как считаешь? Хотя на разведчика совсем не похож, больно крупный. Шпион бы — так да, а тут что-то совсем не то, не?

— Не лезь в дебри, Миш. Тут всё проще — народу нужны герои. А как у нас герои получаются? Правильно, они геройски умирают, подавая пример. И пока вот этот самый Геннадий жив, он считается лишь пленником в стане врага, даже если сидит у своих. И наша задача — довести его до той степени, когда он просто физически не сможет различать, кто перед ним находится. Да и сам он виноват, нехрен жаловаться на зарплату было. Прикинь, этот дурак бучу начал, типа его за ранение не наградили.

— Стоп... подожди, то есть он в курсе, что мы на его стороне?

— Ну да. Полковник считает, что таких как он нужно пытками с ума свести, чтобы перестали думать, а только шли в бой и дохли. А вот мне чёт непонятны эти сложности, ну да фиг с ним, с трупом.

— Развелось недовольных, да?

— И не говори. По рюмашке?

***

— ...два часа, выступают семь групп по следующим направлениям...

— Владка, слухай, а как думаешь, сколько вернутся? Ой, нам и места, поди, на всех не хватит в лазарете...

— Ничего, подвинутся. А то развелось сопляков. Ты прикинь, ко мне тогда пришёл один с жалобой на зубы, я ему и говорю-де, типа такие проблемы решаю только одним способом.

— А он что?

— Ну, после этого я его не видела. А нет, вру, видала раз. Он с такими огромными глазами, знаешь, втюхивал пацану байку про то, что тут совершенно нельзя ходить к медикам — зарежут. И всё болтал, что лучше так пойти куда подальше, где никто никого убивать просто так не будет. Вроде смешно, вроде обидно, не могу определиться. Осуждаешь меня?

— Ой, да не бери ты это самое... Они ж дураки всё, ты тоже сколько натерпелась, они с твоей стороны вообще не смотрят на это. Да и как ты зубы ему лечила бы? Вот не понимают такие, что хирург-то не то же самое, что психолог или глазной. Не обращай внимания, что с них возьмёшь? На лучше, попей. Жарко что-то сегодня...

— Нифига ты психолог, Свет, отвлекаешь так легко. Хотя... ты... ты Полковника не видишь там?

— Эт который? С усищами длинными?

— Да-да, он. Видишь?

— ...ну, здравствуйте снова, Влада Никитична!

— Ой... что ж вы подкрадываетесь-то так к людям, товарищ Полковник? Прошлое разведчика под козырьком буянит?

— Эх, Лада-Лада, славная ты девушка, да на язык острая — что ж ты меня обидеть-то хочешь, я ж не со зла.

— Да привыкла я к местным обращаться так, им даже нравится. Вы меня извините, не хотела уколоть, само получилось. А можно вопрос, товарищ Полковник?

— Ну будет, будет... Задавай, но только не насчёт Доктора — ничего не знаю, ещё ищем.

— Ой, знаете, я лучше пойду, извините, пожалуйста. Влада, как придёшь, нам лекарства пересчитать надо будет, опять проверка и... Ой! Всё, всё, я ушла! До свиданья, товарищ Полковник!

— Да я... Нет, нет, у меня другой вопрос. Просьба. Можно мне пойти полевым медиком?

— Влада...

— Я хорошо латаю, вы же знаете, у меня все здоровыми становятся, да и первую помощь не каждая сейчас может оказать, все на ту сторону ушли. А если там ранение или голову пробило, контузило или...

— Влада!.. Извини, что так громко. В общем, я могу подумать насчёт этого, но кого мне тогда искать сюда тебе на замену? Вот именно — никого, у нас людей не хватает...

— Ну, товарищ Полковник! Со мной и людей больше будет с поля боя выходить, вы же знаете о моих навыках. Сознайтесь, вы просто боитесь, что на меня коситься станут другие из-за моей работы. Они и так косятся, мне не привыкать.

— Я... Влада...

— Пожалуйста, мне это действительно очень нужно, товарищ Полковник. Тут я мало чем могу помочь, а там от меня будет действительная польза. Ну, пожалуйста.

— Ладно, ладно. Но только если начнёшь меня называть правильно!

— Спасибо, папа.

— Ох, егоза... Иди уже, подумаю я. Но ничего не обещаю!

***

— Кто?

— Товарищ Полковник, тут к вам опять проверяющий. Фамилия какая-то, знаете...

— Проверка? Пусть заходят, зови... Тэк-с, это сюда поставить, а это... Что такое? Опять не подшитое принёс, зараза...

— Полковник? Давайте без формальностей, я не совсем проверяющий. Зовите меня по фамилии: Гирдок. Мне так привычнее.

— А... н-да. Гир... док? Господин Гирдок, с чем же вы пожаловали к нам в такое время? Это важно?

— Вероятно, более чем. Есть два дела, о которых нам с вами необходимо переговорить. В Правительстве кое-что выяснили насчёт сложностей с вашими людьми, потому и послали меня.

— Так и... что вам нужно?

— Пустяки. Дайте мне переговорить с Симоновым, которого ваши люди пытают уже несколько недель. После нашего с ним разговора я заберу его на некоторое время. Не беспокойтесь, информация о нём никуда не просочится. К сожалению, вероятнее всего Геннадий уже не сможет присоединиться к какой-либо стороне конфликта, а впрочем, не нам об этом горевать, верно? Пока вы не спросили: это тайное поручение, и говорить о нём мне нельзя.

— Постойте, но откуда вы получили эту информацию? Никто не знает про Симонова, кроме меня и его охранников, так как же?..

— ...и того, кто вам отдал приказание пытать его. Это была моя просьба. А теперь подпишите эти бумаги о переводе, и мы на этом закончим, с вашего позволения.

— Что ж, я... да, да, сейчас, господин Гирдок.

— Благодарю вас. Желаю дальнейших успехов в этой войне. Прощайте.

— Но подождите! Вы сказали, что у вас два дела. А второе какое?

— Ах да, точно. Благодарю за напоминание. Так вот, это касается вашей подопечной, Влады...

— Что?..

— Ничего страшного! Просто в верхах узнали о её прошлом. Им очень хотелось бы сделать её фигурой, что настроит наших людей на патриотический лад. К тому же, она могла бы стать неплохим инструктором по кромсанию и, наоборот, зашиванию... В общем, скоро с вами свяжутся насчёт неё, инструкции вы получите через пару дней, когда мы утрясём некоторые моменты.

— Подождите, но разве это не повергнет опасности её жизнь?

— А чья жизнь нынче вне опасности? Не беспокойтесь. Пока стоит Правительство, никому из нас ничего не угрожает. Прощайте.

***

— Ну, что, Влада, как съёмка прошла?

— Кит, я бы с удовольствием забыла обо всём как о дурном сне. Ты вообще видел прошлую рекламу? «Если Вы хотите решать, как Вам жить, вступайте в государственную армию. На нашей стороне лучшие врачи и лучшее оружие. Не дадим испортить нашу страну, не отдадим на поругание врагу!»

— Ого, пропаганда не скупится на всё это видео.

— Ещё бы скупилось. Сейчас каждый третий — дезертир. Знаешь, я их понимаю. Служить тем, кто плюёт на тебя, посылая пушечным мясом в бессмысленные бои, мало кому захочется. Если бы у меня был выбор… Хотя нет, у меня его не стало после смерти сестёр. А когда и мама пропала, мне осталось только одно.

— И ты выбрала роль глашатая Правительства.

— И я выбрала роль глашатая Правительства.

— Нет, сестричка. Теперь ты стала его лицом, а не рупором. И люди видят не всех тех стариков из нашей геронтократии, что дают приказы утюжить города, а только тебя со скальпелем в руке и лицом модели.

— Значит, это хорошо, что у меня нет лидерских качеств. Я должна бы привыкнуть к этому… но вести дураков на убой, даже лишних, бесполезных, ненужных — не могу. Кит… Кит, что мне делать?

— Продолжай, пока не выкопаешь просторную яму для этой проклятой и заброшенной страны. Мы все понемногу стараемся её угробить, так что, может быть, кто-то будет потом всех нас превозносить. Пока я тут, хотя бы мои девочки в безопасности. И я просто не представляю, к чему ты стремишься теперь, когда осталась совершенно одна. У тебя есть ответ?

— Да. Я копаю могилу будущему.

— Аминь, сестра. В этом ты никогда не будешь одинокой. Я с тобой.

— Пропади оно всё… Виски?

— Виски.

***

— "С каждым днём всё радостнее жить". С каждым новым днём мне всё больше кажется, что лозунг этот — не более чем издевательская мантра прошлых поколений. Ещё что... Да, мысль такая пришла в голову, после того солдата с зубами: типа если будет существовать мир, где ни у кого нет зубов, человека с зубами там забьют насмерть. Вроде смешно, а на деле — страшно.

Ах да, диктофонная запись от 22 ноября. Моё назначение полевым медиком в составе одной из самых новых и не обученных дивизий — такое же лживое и издевательское, что и лозунг этот старый. Много работать — это фигня, но, раз я тут едва ли не самый главный спец по умерщвлению людей, какой в этом толк? Если так пойдёт дальше, я до самой смерти буду находиться в рядах пушечного мяса. Допустим, только капитан да Кит разделяют моё мнение, но легче мне от этого не становится. Ещё и солдаты эти словно не понимают своей роли в грядущей резне (а она будет рано или поздно), не понимают и продолжают пинать... ладно, бить баклуши. Что-то я думаю, что кроме ножей и учебных автоматов им и не выдадут ничего. Какое командование...

Иногда я начинаю сожалеть, что подписалась на это. Осталась бы с матерью, спасла, может, сестёр... Дура, сама бы сдохла, нечего теперь жалеть. Времена не те, чтобы горевать. Моё дело — лечить и ставить на ноги людей. А когда всё кончится — вот тогда всё и будет. Нужно только подождать. Конец записи.

Нет. Я не могу на этом закончить, никак нельзя. Я виновата, я во всём виновата! Может быть, если б я не пошла работать в клинику... Дура я, дура, надо было просто забрать их оттуда всех, отправить в захолустье, подальше от линии фронта, ещё дальше, чем могут бить бомбы и стрелять автоматы, но что я теперь могу сделать? Кроме работы этой у меня ничего больше не осталось. Когда-нибудь я не выдержу. Когда-нибудь рука моя дрогнет со скальпелем. И тогда...

Прав был Доктор, я не могу быть и тем и тем одновременно. Нужно что-то решать для самой себя, кем я должна быть, кем хочу и могу быть, а всё вместе у меня не выйдет, я не выдержу. Или я заплачу и буду плакать долгие годы над судьбой сестер и мамы, или оставлю прошлое в стороне, закрывшись от людей с их бессмысленными чувствами. Кто знает, что будет после этого, смогу ли я вернуть себе ушедшее? А, да, взаимоисключения. Ладно, у меня пока есть время, чтобы решить. Надеюсь, что оно и правда у меня есть. Конец записи.

***

— "Вы знаете, кто я. Вы знаете, зачем идёте за мной на эту войну. Вы помните всех, кто погиб на этом пути. Но почему мы все здесь?
Наши уважаемые господа позволили себе многое в прошлом: получать квартиры как нуждающиеся, имея миллионы кровавых денег на руках; собирать в свою мошну подаяния бедных и нищих; уничтожать инфраструктуру и учреждения здравоохранения, получая взятки; позволяли себе красть у народа, у нас всех наши общие достояния, наши богатства, на которые они единолично не имеют никакого права.

Но теперь они покусились на самое дорогое для нас всех. Они перешли ту черту, когда терпению приходит конец. Уважаемые господа начали стирать неугодных им открыто, создав так называемые "клиники смерти" — учреждения, будто бы заботящиеся о нас. Врачей, что забыли свою клятву оберегать и спасать жизни, предпочитают помощи нуждающимся эвтаназию и полупыточные экскурсии в жестокие казни. Нас поработили много лет назад, а теперь начинают уничтожать. Как мы могли такое им позволить, скажите, как мы могли?

Гордость человека — это не войны, не полёты в космос, рождение ребенка или успешная карьера. Гордость — это то, за что человек борется с миром и ради чего он готов отказываться от самого себя. Это не патриотизм. Мы все тут патриоты, все дерёмся с такими же патриотами. Только и разницы, что мы не хотим терять своих близких, как бы то ни было. Мы с вами, братья и сёстры, я такой же, как вы — и мне так же больно участвовать во всём этом. Но и смотреть безучастно на то, как попирают права человека на жизнь, не могу. Не могу я, друзья мои! Мы сражаемся с Правительством, но враги ли мы друг другу? Нет! Мы все сражаемся за нашу общую Родину, что силы Революции, что силы Правительства. Мы сражаемся, но свою силу находим в нас самих. В каждом из нас есть сила бороться, в каждом, большом или маленьком, в грешнике или святом, но живом!

Правительство всё покупает, но, когда никого не останется, что смогут решить их деньги? В этом наше отличие, братья и сёстры, в этом наша сила, друзья! Если мы станем всё измерять деньгами, дракона своего в нас нам не убить, мы сами станем этими скользкими гадами! Так неужели мы должны уподобляться им? Я говорю — нет! Мы горды тем, что боремся за жизни наших друзей и родных, за тех, кто нам дорог, и даже за врагов. Мы должны им показать, что все хотят жить, даже они сами. Ведь есть еще среди них те, кто сомневается, кто никогда остальным не верил, но был вынужден пойти той же дорогой, где эти люди оступились. Таким как они не за что сражаться, они заблудились в паутинах лжи политиков, готовых продать своих людей с потрохами, лишь бы получить еще пару мешков с деньгами, как только достаточно припечёт. Мы устали от войн и наплевательства к нам, мы устали от несправедливости и олигархии! Все они создали Клиники Смерти, и пока они ещё стоят, пусть все там сами и помрут!

Мы дошли до собственной антиутопии. Теперь вы знаете, почему мы все здесь. Теперь вы понимаете, что мы должны сделать. Мы должны предотвратить бессмысленные смерти, прекратить кровавый террор этих угнетателей, восстановить контроль над своей страной и справедливость! Я знаю: без жертв не обойтись. Ни одна война не проходит бесследно в умах и сердцах. Но я надеюсь... Я надеюсь, что нам удастся спасти наших близких, удастся дать им возможность прожить полную — может, и несчастную — но полную жизнь. Чтобы каждый их вдох озарял наш мир лучами жизни, не подконтрольной никаким неправильным течениям. Чтобы мы могли обнять наших любимых. Посмеяться, радоваться новому дню вместе с ними. И просто жить.

Вы знаете, зачем мы все здесь. Вы знаете, кто я. Присоединяйтесь к нам в нашей борьбе, спасите себя и своих близких от угнетения, не стойте в стороне, ожидая конца этому. Без вас всё это никогда не закончится. Присоединяйтесь к нам.

Я Активист. С нами Жизнь"

***

— На месте. Кит, видишь тех, что слева? Попробуем их с...

— Капитан, можно я попробую?

— Уверена? Ты же медик, а не...

— Уверена. Я должна.

— Иди. Кит — левого. Влада, правый — за тобой. Я прикрою.

— Есть...

— Хррк-к-кхаа....

— Уй! Архххакх...

— Ого... красиво ты его. Наверное, много раз резала?

— Он четвёртый.

— Ничего, скоро штабелями сможешь их укладывать. Такие полевые медики нам не слабо так пригодятся, поверь мне.

— Лечит она тоже будь здоров, капитан.

— Ладно, продолжаем. Вы двое — на правый фланг, попробуйте тихо снять часовых — одновременно действуйте, незаметно, с вами двинет сержант. Влада — ты со мной и Китом, идём слева, снимаем всех. Расходимся, место встречи — та большая палатка на окраине, снегом завалена, по инфе там должны быть пленные. Пошли.

— Хр-арх...

— ...хорошо, лезь, я тебя прикрою. Включи фонарик и забирайся... Они там?

— Ого...

— Что там? Кит? Мы заходим.

— Всё скверно, начальник. Всё просто хреново.

— Ничего, сейчас мы... О господи... Это все? Чёрт.

— Чёртовы живодёры. Влада, ты не…

— Я их знаю. Работали в клинике в том году, коллеги...

— Ты в порядке?

— Да... да, я в порядке. Больше не повторится, но разрешите посмотреть их, пока не вернулись остальные?

— Хорошо, но быстрей, нам нужно уходить. Миссия провалена, нужно уходить.

— Да, поняла. И Василий Игнатьевич тут, и Еся. Бедная дурочка, по ушам да волосам только узнать можно... Боже, Доктор... боже, что они с вами сделали...

— Пойдём, девочка. Мы ещё отомстим этим сукам за мучения наших людей. Огонь сожрёт это место, чтобы твари эти больше не могли ничего сделать с телами. Кит!

— Будет исполнено! Влада?

— Так точно, приступаю...

***

— Уроды... просто уроды. Я сижу тут и пью в одиночестве, как последняя тварь. А впрочем, я и есть тварь. Сижу и пью. Снова. Предай всё огню: жизнь, друзей, родных... себя бы ещё, да больно надо... Эта хрень пашет, не? А, пашет, ладно... Короче, ты щас за Дока поработаешь, послушаешь меня, дикторыло. Я устала. Два года почти прошло, никого не осталось, прошлое погибло в огне. Смотреть не хочется, а в пепле крутишься, вазюкаешь-мазюкаешь что-то, похерам на коленям... коленях шуршишь. Вот щас водку заливаю, вроде легче, а толку? Как бензином поливаю угли, чтоб дальше тлели себе. И мир ненавижу, и себя, что живу ещё. Не знаю, синдром, вроде, есть такой, но всё равно обидно. Вот, слышь, есть же в мире люди, что вот всё вообще потеряли, да? Вот как они живут? Им кусок в горло лезет? Хочет, поди, каждый себе вилку ножом... ой... вилку в глотку себе ткнуть, да поковырять ложкой, чтоб больнее и дольше. Ха! Пол дивизии так потухло уже, мне и работать не надо. Во всех смыслах. Лучше бы ушла к чертям отсюда сразу, чего полезла в песок? Вот затягивает эта хрень, а деваться некуда. Тут любой с собой покончит, пока дождётся конца этой всей чепухи. Тупость! Так, слушай сюда, будущая Влада. Я те… тебе как подруге лучшей скажу: не лезь ещё дальше в дебри, возьми отпуск и вали на все четыре стороны с пайком на пятерых, пока тебя не съели. Недолго ждать, однако. А ещё... прощайте, Док. Мы были правы. Нет, вы были правы, чертовски правы. А я ошибалась, не верила во все наши беседы, что... Но всё случилось, ваши чувства были верны, а я... Да пошла я нахер, сколько можно! Всё, вырубись, тупость...