Клиника Смерть. Год третий

— ...от главного перейдём к насущным вопросам: стоит ли нам опасаться того, что и правда во всех, так сказать, странах начнётся эта, не побоюсь этого слова, "дурацкая" революция? Слово нашему сегодняшнему, так сказать, гостю.

— Да, здравствуйте. По взаимным прикидкам во внешнеполитических связях министерств стран-участников многие сделали вывод, что эта так называемая "революция" — залог их будущего, но они сами не понимают, что творят! Ими манипулируют все кому не лень, а их лидер...

— Ай, да выруби эту шарманку, дебатов по телеку еще не хватало... Во, другое дело! Почему такие красотки только в новостях торчат?

— Да тихо ты...

— ...нит. В ином случае бомбардировка неизбежна, однако заденет почти все находящиеся в городе кварталы. С места событий наш специальный корреспондент, Артём Караванов.

— Смотри-ка, смотри — ну цыпа, а? Ай, Кит, ты чего, как брому напившийся? Да ну тебя…

— Чунь, рот закрыл!

— Спасибо, Вика. Сейчас сложно оценить масштабы разрушения, однако представители высшего командования утверждают, что всё под контролем. Самое интересное — мы, по сути, находимся в немалого размера "котле", и кольцо смыкается всё сильнее с каждым часом. И куда бы мы не пошли — нас всюду преследует запах дыма от костров, где сжигают погибших, чтобы в случае нашего поражения тела не стали насиловать наши же сограждане, и хоть командование старается отгонять все пораженческие мысли из голов подчинённых известными роликами о наших доблестных медсёстрах и докторах, это получается не всегда, особенно во время атаки. А ещё, как передают... уходим, уходим! Вика, нас атакуют с воздуха, я уже... тут рядом человек семь погибших, первый удар пришёлся, видимо, по самым крупным местам дислокации личного состава нашей дивизии. Судя по всему, потерь ещё больше, просто не видно...

— Твою ж мать, у меня там все друзья были! Кит, ты смотри!..

— Артём, что там происходит? Связь прерывается.

— Ничего хорошего, Вика. Я вижу: из соседнего дома вырываются клубы слезоточивого газа (не берусь судить, но, кажется, это всё-таки он), люди выбегают оттуда, но всех расстреливают отряды противника с разных позиций. Вика, боюсь, ещё один город пал. Нам остаётся лишь надеяться, что вспомогательные силы смогут отбить хотя бы соседний город, однако силы совершенно неравны. Мы окружены Вика, прощайте. Мы с Лёшей постараемся выбраться, но не...

— О господи, я... Боже... Тёма...

— Вырубили… твою ж мать. Кит, как думаешь, постановка или нет?

— Не знаю... не знаю… а-а-а-а...

— Эй, что с тобой? Нервы?

— У меня семья там. Твою ж мать, твою мать...

***

— Диктофон. Рапорт от 24 февраля. Нетронутых городов всё меньше, половина планеты в руинах, люди за три года совсем осатанели. Как ни странно, я себя чувствую с каждым днём все спокойнее, словно медитирую уже третий год кряду. Кит этого не поймёт, тем более после всех этих новостей. Его проблема в том, что он ещё надеется на что-то, зря только. Если "живчики" и не такие звери, как их рисуют по ТВ, то уж всеми погромами обратного не доказать. Даже смешно становится, как легко над нами с нашей полностью боеспособной армией одерживают победу те, кто не обучен воевать. Сколько у них в отрядах женщин?

Их преимущество — они дерутся за идею, у нас же идеи нет. Это беда всех гражданских войн: у одной стороны всегда дух слабее, одна сторона всегда разрознена, она сомневается в правильности своей борьбы. И сейчас, когда гибнут у многих близкие, кто-то дезертирует, а кто-то ожесточается и, как крыса, загнанная в угол, сражается до последнего. Я где-то посередине, хоть и решила идти до конца, мне всё ещё сложно осознать произошедшее в последнее время. Сёстры, мама, Доктор с остальными... А я не могу... плакать или что ещё. Просто не могу даже ломать всё подряд, особенно конечности себе, и от боли плакать — не могу. У меня нет даже истерик, смеха истеричного, хоть какого-то выброса эмоций, меня словно закрыли на замок в самой себе. Это ненормально, я знаю, меня это чертовски беспокоит, но кроме беспокойства больше ничего и нет.

Я всё также лечу раны, иногда отправляю в последний путь тех, кто попал ко мне слишком поздно. Это всё в порядке вещей, удивляться можно лишь живучести солдат. Может, им что-то в еду подмешивают? А то уж больно спокойны они к собственным ранам, как и я сама, но паёк-то мой не могут по некоторым причинам так травануть. Я просто ничего не ем. Не могу, только воду пью изредка. Что со мной происходит? Наверное, я больна. Тяжело, на всю голову, до кончиков нервных окончаний в мозгу, во всех этих вселенных клеток...

Нельзя мне пить. Сразу понимать начинаю безвыходность своего положения и саму бессмысленность этой дурацкой жизни, где кроме работы у меня ничего не осталось. И я бы послала всё к чёрту, но колебаться уже, на самом деле, поздно. Наша ставка находится на самом рубеже, два километра на восток — и всё, накрывает волною безумия и свинца. Некоторые, кстати, стреляются в подушку, чтобы звук не разносился далеко. Убивают себя, но не товарищей — интересная особенность нынешнего мировоззрения людей, кто-то это даже ценит. А я не понимаю — какого чёрта? Я же могла бы выполнять свою вторую обязанность, свою работу до начала войны, а что в итоге?

Именно. Мне становится скучно. Ха! Скукою меряется жизнь человеческая, стало скучно — убей пациента, что пришёл к тебе вырвать зуб. "Стало скучно — а пойдёмте войною на извергов клиник, я убью всех убийц и не стану убийцей!" Здорово. Великолепно. Я прямо вижу их героический оскал на фоне горы трупов. "Поставил ногу на голову друга — я стал чем-то лучше, чем был до того...". Суки. Была бы менее воспитанной, отматерилась бы в долю... волю, тьфу... Эх, мамочка, что ж теперь мне делать...

— Влада? Влада! Ты что же это? Ох, горе луковое, зачем ты одна-то распиваешь, ну что за дела...

— Ни-ничего, Свет. Я в порядке, всё хорошо. Мне нужно...

— Да у тебя же глаза на мокром месте, давай, я вытру.

— Пусти… пусти… я…

— Поплачь, солнце, отпусти уже всё это.

— Света… пусти… пусти...

***

— Хорошо, идём двойками, прочёсываем сектор и осматриваемся — тут могут оставаться растяжки.

— Слушай, Кит, а это правда про тебя и... ну... понимаешь?

— Заткнись. У меня жена и дети есть. Смотри справа, в рощице.

— Ну, их же того... ну... на фарш пустили уже, наверное.

— Заткнись, Чунь. Заткнись.

— ...Влада, как путь?

— Всё свободно, командир, два километра вверх по реке в вашем распоряжении. Но у меня остаются возражения насчёт этого пути.

— У нас нет выбора. Или мы отступаем, или дохнем под огнём. Лагеря больше нет, а мы ещё живы, так что — шагаем.

— Я просто... в гуще леса должно быть спокойнее, я не говорю, что нужно оставаться на месте и ждать врага. Просто тут мы на виду, это опасно.

— Я знаю. А теперь — продолжайте осмотр местности, мы скоро прибудем.

— ...А знаешь, что хорошо сейчас было бы? Наведаться в какую-нибудь деревеньку, да жмахнуться с тёлочкой, да под водочку! Самый шик, сеновал и вся ночка впереди!

— Может, ты заткнёшься уже? Нас и так слишком мало, мы столько вместе прошли, а ты... Тварь, гнусная, чёрная тварь. Прав был Матрос, когда говорил, что из тебя человека не выйдет. Уж лучше пристрелить тебя, козла, мир почище будет. А теперь – молчи.

— Чего? В смысле "пристрелить"? Воу-воу, убери пистолет!..

— ...командир, мы слышали выстрел, у вас всё в порядке? Командир? Нам возвращаться к вам?

— Нет, подожди. Что-то не так, они не могли нас так быстро нагнать. Мы проверим, я доложу тебе о дальнейших действиях, а пока — продолжайте идти.

— Что за чёрт... Влада, как думаешь, уходить нам или возвращаться?

— Приказ есть, значит идём. Пойдём, Свет, пойдём.

— ...простите, командир, но у них моя семья. Они нас не убьют, да мы и так трупы...

— Кит?.. Сержант, отставить. Теперь уже нет смысла, они нас окружили... Влада, прием, уходите без нас, повторяю...

— ...Что за? Света, это же он стрелял, да? Командир, как слышите, приём!

— Тю-тю-тю-тю! Уже не он вас слышит. Вы, девчата, не думали ведь, что сможете убежать, правда? Киллрой, фу! Не трожь этих сук, не позорься. Ну что, готовы предстать перед народным судом, а? Гребаная падаль, тьфу. Оружие на землю, сами — следом. Ну же, не заставляйте нас ждать.

— Что делать, Владка?

— Ничего. Всё кончено.

***

— ...пу... сти!

— Спокойнее, Рыхов! Она отсюда всё равно никуда не денется. Можете идти.

— Есть!

— А вы, я так полагаю, небезызвестная Влада? Удивительно, что на вашей стороне о вас почти никто не знает, если не считать всю последнюю пропаганду, а наши люди уже складывают о вас легенды. Бывшая резальщица на передовой, отбирающая и спасающая жизни, идущая в любой бой и выходящая живой оттуда, прямо чудеса какие-то. А ведь ваши медицинские клятвы ничего и никогда не значили, верно?

— А вы — Активист. Извините, без бороды не узнала. Вы при штурме клиники обожглись?

— Три года уже обжигаюсь. Чаю?

— Глупая вежливость. Я бы с удовольствием дала вам минимум подзатыльник.

— А максимум? Влада, мы же не хотим играть в эти дурацкие игры? Тут нет плохих или хороших, у каждого своя точка зрения на сложившуюся в стране и с людьми ситуацию. И каждый делает то, что, как ему кажется, он должен делать. Ты резала — ты режешь. Я спасал — и я спасаю. Кстати, не стесняйся, можешь переходить на «ты», я не против. Вот скажи мне, это правда, что в разведке тебе удавалось всегда оставаться незамеченной, когда ты резала глотки моим солдатам? Не отвечай, молва множит твою славу. Будь твои начальники умнее, сделали бы из тебя не модель для пропаганды, а икону, нового мессию, воспользовались твоей самоотверженностью, а в итоге — сделали из тебя мученицу. Однако шанс на это у них ещё есть, как ни странно, ты ведь у нас. Подожди, тебе так и не развязали руки? Ладно, сейчас...

— Легко развязывать руки тому, кому деваться некуда?

— И о твоих издёвках тоже молва не врёт, а я уж думал обратное. Что ж, ты меня не разочаровала. Ладно, можешь сколько угодно проявлять своё чувство юмора на мне, но обсудить кое-что стоит. Понимаешь, люди должны видеть разницу между враждующими. И дело не в красках, автоматах, языках или разрезе глаз. Дело в идее!

— Идеология? У вас даже нормального имени нет, как вот вас называть? Сепаратисты, "живчики", "страдальцы" или поголовно "активистами" все станут? Думаю, вот последний вариант очень подойдёт.

— Я и не сомневался в этом, но все же дело не в названии. Люди не просто должны видеть разницу, они должны её осознавать. Кто мы для вас, те вы — для нас. Но борьба обязана иметь смысл, должна иметь своих героев и злодеев, пропаганда — это ведь еще не всё. Нужны подставы, какие-то гамбиты, обманы и тайные пути. Простой верой во что-то врага не одолеть, а вы, насколько я знаю, в большинстве так и не перестали сомневаться в собственном выборе, да? Влада Никитична, в пропасть всё скатывается на войне в сотни раз быстрее. И начинается с головы: политики кричат о том, что, прежде чем критиковать, народу нужно начать с себя, со своего изменения. И они грабят народ, унижают и убивают его, оправдывая всю свою бесчеловечность и цинизм одним и тем же — начни с себя. Влада, тебе удалось, скажи? Или кто должен быть примером, народ — владыкам или Власть — Народу? Люди дичают без правильного примера для подражания, они не могут подняться на борьбу без лидера. Народ — масса неустойчивая. Это волна, что накатывает на берег и уходит обратно. Она боится, когда заходит слишком далеко, и чтобы всё не скатывалось в анархию, в настоящий хаос, людям нужны такие люди, как ты или я. Я не призываю тебя перейти на мою сторону, это бесполезно, я знаю. Дело лишь в том, чтобы дать тебе понять чувства, что ведут нас на борьбу, помочь тебе увидеть всё нашими глазами.

— Как книгу читаешь, смотри ты... Учителем работал, нет? Доктор тогда интересную мысль высказал в день штурма, что ты просто хотел привлечь к себе больше внимания, голосов набрать, баллотироваться и так далее, что кроме митинга ничего и не будет. Серьёзно, это был первый и последний раз, когда он ошибся.

— Митинга? А... конечно, спонтанности тут не было, спонтанно мы не решились бы на это. Значит, Доктор, да? Кажется, я знаю, о ком ты говоришь, его звали...

— Он самый, которого вы распотрошили вместе с остальными моими коллегами и оставили в одной деревне почти год назад. Надеюсь, ты видел зарево, мы всё там сожгли. Посмотри на карте, если не помнишь, тут километров восемьдесят. Да, тут. Я их увидела, увидела их тела, как их изуродовали. Вот тогда я и начала снова резать людей, чтобы убивать. Стала бы мессией, да руки чешутся навалять кому-нибудь.

— Выпотрошили? Нет... нет, подожди. Подожди, Влада, присядь, дай мне досказать. Нож тебе всё равно не поможет, я, может, и достаточно старый человек, но сил на меня тебе не хватит. Можешь его взять с собой в камеру, особо ты ничего не сделаешь, это точно, ты не такой человек.

— Конечно, ты легко читаешь в душах людей. Но я ничего не возьму кроме своего диктофона, а пока — рассказывай. Мне даже интересно, за что вы с ним так поступили.

— Мы... нет, Влада, мы всех их отпустили через месяц. Народный суд со мной во главе постановил, что они просто выполняли свою работу, они лишь инструмент, не больше. Пару дней мы ещё следили за твоими друзьями, но потом начались настоящие столкновения, ты же ещё была в городе в то время, да? Тогда мы не могли продолжать следить — люди ещё оставались неорганизованными, а опыта у меня совсем не было.

— А теперь ты главнокомандующий, лидер, вождь... Неплохая карьера из ничего.

— Ты не пасуешь. Вот когда город остался за нами через два месяца боев и пошли новости более приятные для нас, мне доложили, что в квартирах твоих коллег царил полный хаос, там словно проводили тщательный обыск или что-то подобное, а самих людей и след простыл. Я не стал особо вникать в это, дел было по горло, куда уж тут до пропавших? Защищать их тем более не было никакого резона, народ бы взвился снова — вроде отходчивый, но злопамятный, сама знаешь. Конечно, я разговаривал с твоим другом Доктором, его идеи казались мне логичными, но всё же это было довольно жутко слышать от человека, врача! Мы почти подружились, несмотря на наши взгляды, и кое-что я для себя всё же понял.

— Вот как? Подружились? Интересное кино, и что же вы уяснили для себя?

— Немало, пожалуй. Мы все одинаковы, все такие же люди, всё у нас то же самое, отличаемся лишь чем? Идеи, взгляды, мировоззрение, характеры — вроде много, а на деле — пшик. Стоит выйти из строя и взглянуть с другого бока — всё, всё едино, все идентичны, все сражаются за одно и то же. Но теперь, когда мы так близки к победе, я сам начинаю сомневаться — мы по обе стороны убили столь многих, столь многих обрекли на ужасное существование в разрушенной стране, а чего добились? Ничего, кроме лживой победы. Доктор мог бы стать символом ваших баррикад вместо тебя, но всё пошло не так. И знаешь, в чем проблема? Проблема в том, что в то время мы любую деревню не могли захватить, у нас людей не хватало. Мы правда пришли на место по картам — и обнаружили лишь пепелище. Везде было много костей, мы не могли отличить, за кого воевали те люди, за кого были пленные — мы всё думали, что те люди были пленными — но никто наших людей в тот район до этого не отправлял, мы там находились впервые. И пришли после того, как случился информационный вброс о будто бы нашей жестокости. Если там и правда были все те, кого ты знала, прими мои соболезнования. В любом случае, что ты думаешь о нашей борьбе? Я спрашиваю, потому что мне нужно знать мнение одного из тех, кто пытается решать вопросы жизни и смерти за самих людей.

— Ага... то есть ты-то можешь распоряжаться жизнями, да, а не эти люди? Свобода выбора? Желание не жить в отвратительных условиях или там... не страдать от болезни? Вот у тебя — рак, ты страдаешь и воешь от боли, твой мир превратился в ад наяву, а тебе не дают облегчения от страданий. Что ты на это скажешь? Эта твоя ханжеская мораль ни к чему не приведёт, вот что я скажу! Кто тебе дал право решать за других? А знаешь что? В Правительстве тоже такие же дураки сидят, им тоже так же хочется распоряжаться человеческими жизнями. У них точно такая же дубовая деревенская мораль, но они против тебя только потому, что ты у них пытаешься отобрать власть и влияние. Вы все — одного поля ягоды. Вот если они убивают своих, чтобы подставить тебя, то твои люди убивают всех без разбору только потому, что те не на вашей стороне. С ума сойти, почему я вообще ещё жива! Без твоего приказа люди включают в себе дикарей, типа "кто не с нами, тот должен сдохнуть". А ты даже не понимаешь этого. Не все тут такие идеалисты, как ты. Своими запретами ты только провоцируешь их, им агрессию девать некуда. В Правительстве всё точно так же, кстати. Вы боретесь за одно и то же, а страдают обычные люди. Кто мне вернёт теперь моих родных, а? Этими жизнями вы распорядились, словно имеете на это право, а кто вас просил их убивать и калечить? Моя мать к тебе подошла и сказала: "Добрый человек, не могли бы вы разбомбить мой дом вместе со всей семьёй, а то нам хочется, чтобы за нас решали, что делать с нашими жизнями"? И ты считаешь это правильным? Давай, приплети религию, типа убивать нельзя ни в коем случае. А ты, собственно, чем занимаешься сейчас? Ты — убийца, и даже более жестокий, чем могу быть я. Я-то это делаю, потому что меня и правда просят. Им это нужнее, чем пытаться продлевать свои мучения. А твой псевдогуманизм лишь разрушает рамки социума. Вот против чего ты пошёл? Думаешь, у животных нет желания избавления от мучений? Да у них самоубийств в эквиваленте столько же, сколько у людей. Твоя мораль — это разрушение ради разрушения, а не мечты о лучшем мире. Его невозможно создать на крови, это должна быть очистка от того, что хочет умереть, а не запрет на ликвидацию возможности этой очистки. Будущее должно строиться на качестве людей, а не их количестве. Если половина живых людей больна, им нужны социальные выплаты и постоянная врачебная помощь, то о каком прогрессе может идти речь? И к чему ты пришёл?

— А к чему пришла ты? Будто в твоих словах нет противоречий. Если они борются за власть, а не за людей, то с чего они должны у власти оставаться? Ты вот говоришь мне про мораль, но мне не доводилось перерезать кому-то глотку ради оправдания новой морали. Люди умирают, это неизбежно. Но нельзя оправдывать такое убийство... да любое убийство нельзя! Эвтаназия, смертная казнь — это и есть дикость. Нельзя поощрять это с позицией-де "каждый человек имеет право на жизнь". Вот именно! Он имеет это право и должен, обязан им пользоваться, как бы больно ни было жить, как бы страшно ни было. Это и есть жизнь, нельзя отбирать её у живого существа, это грех!..

— Ты... знаешь, это слишком сильный аргумент. Мне, очевидно, нечего больше сказать. Скажи своим людям меня расстрелять, а то мне тошно находиться рядом с человеком, для которого врач равен палачу, а не избавителю от страданий. Я-то ещё думала, что говорю с разумным лидером, что ты делаешь всё это из-за каких-то неизвестных мне мотивов и так далее, а всё оказалось так просто! Грех… Мне больше нечего сказать. С такими людьми, как ты, обществу не дождаться прогресса. Все твои социальные устои, что ты пропагандируешь, — фикция и деградация. Но я передумала — позволь мне тихо сдохнуть в своей камере, в страдании и опустошении. Сделаем вид, что ты проявил ко мне своё милосердие. А я больше ничего не хочу. Я устала...

— Значит, я сужу однобоко, ты считаешь? В твоём высказывании слишком много смысла, чтобы я его не заметил. Давай опустим сказанное мной раньше: я не могу тебя убить, как и приказать это сделать другому человеку, это не в моих интересах. Так же я понимаю, что ты ни за что не откажешься от своей линии. Как считаешь, мы можем вообще прийти к компромиссу?

— С властью — да. Со мной и такими, как я — никогда. Чтоб ты понял, Доктор понимал это лучше всех. Он кое-что сказал мне спустя год после начала моей работы. Знаешь, Активист, что это за слова?

— Ты меня просветишь?

— "Мы — санитары города. Его волки и... спасители". Теперь я вижу правду в его словах, раньше не могла, не в ту сторону смотрела. А оказалось, мы и правда пытались очистить, но не только город — кое-что большее. Расписывать нет смысла, ты и сам всё поймёшь. Мы резали только тех, кто хотел этого, сажали на электрический стул преступников и вешали их же, после вступления в силу закона о смертной казни. Мы убивали, да, но помогали при этом другим людям жить спокойнее, они не оценили, не увидели за всем этим правду. Думаю, в этом нет ничего неправильного, как и хорошего. Просто мы делали свою работу и делали её хорошо.

— Говорят, многие преступники были лишь людьми, неугодными некоторым известным личностям. Их убивали за убеждения, из-за страха перед их силой отправляли на казнь — и ничего не менялось, богатые снова одолевали бедных, как и во все времена. Пока не началось то, что началось.

— Какая ирония слышать это из уст того, чьей силы оказалось достаточно для свержения системы, но кого так и не посадили на электрический стул. Активист, я всё же возьму нож. Сам знаешь для чего. Только скажи: с Китом всё в порядке?

— Он вас предал, и ты беспокоишься о нём? Он в порядке вместе со своей семьёй, мы многих эвакуировали задолго до той бомбардировки, что ваше командование устроило на собственные войска. Да, пока ты не ушла — думаю, твоё имя станет нарицательным для всех странных людей, что так и не стали мессиями. Я постараюсь просветить других насчёт этого.

— Ничего, переживу как-нибудь. Прощайте, Активист.

— Прощай, Влада.

***

— Ваше прево...

— Давай уже, не за тем нам титулы нужны.

— Так точно! Заключенная сбежала!

— Ну что ж... уже выяснили, как ей удалось?

— Пока нет, но на полу нашли её диктофон. Может, она?.. Да, ещё мы послали по горячим следам отряд из трёх человек, по всему выходит, что она в самую чащу леса ушла, на юг.

— Хорошо. Возвращай их.

— Товарищ командир, я...

— Что? Она нам без надобности. А потерять кого-нибудь из наших при её поисках — кто возместит нам живого человека? Ты вот пойдёшь в разведку из штаба? Вот именно, что нет. Давай, возвращай их, я пока послушаю её диктофон, к чему она его оставила...

***

— Август, мошкара в палатке, болото людской жизни. Привет вам, Активист. Наверняка вы уже в курсе, что меня в плену больше нет. Но, перед тем как вы погрузитесь в уничижительное переписывание истории, фактов и заслуг возглавляемого вами общества, я окажу услугу и объясню всё то, что вы так и не захотели понять. Первое — свобода воли определяется свободой выбора. Я постучу в дверь — и мне вольны открыть или не открыть, послать к чёрту или проигнорировать, как и я вольна стучать или не стучать, так же послать кого-нибудь, или воспользоваться агонизирующей частичкой души терзаемого сомнениями в собственном выборе человека, дабы он выполнил мой личный выбор по моей просьбе. Именно это произошло и всегда происходило, когда во все клиники смерти в мире приходили люди, решившие уйти из жизни нормально, чтобы их не судили строго, опять же религиозные чувства определяют — знание о непринятии в рай самоубийц жёстко отрезвляет, не находите?

Второе — самосознание определяется поступками и личными побуждениями к чему-либо. Вы можете утверждать, сколько вам угодно, будто вы боретесь за права людей, чтобы их не убивали, даже по собственному желанию — но ваши солдаты хотят умирать за тех, кто хотел бы уйти из жизни просто из-за своего экзистенциального максимализма? Знаю, я сейчас всё говорю так, как говорил бы Доктор, которого вы просто выпотрошили за его взгляды, отличные от ваших. Зачем? Из-за его работы? Или из-за того, что он правда верил в правильность выбранного им пути, как верите вы и другие участники этой бессмысленной войны — в свои? Да, я помню наш разговор и то, как вы пытались убедить меня в подставе, но верить больше я никому не хочу. Надеюсь, вы поймёте меня правильно.

Третье — проблема всего происходящего в последние годы в сугубо человеческих предрассудках, суевериях и остатках атавистических рефлексий по поводу своего места в этом мире или за его пределами, а знаете, чем всё это отличается? Ничем. Поскольку всё относительно, а в вашем случае чрезмерно субъективно. Да, я же знаю про вашу потерю, думаете, это сложно было узнать стороннему человеку? И ваша проблема в том, что вы просто мстите, а заодно пытаетесь захватить власть в стране, так просто, чтобы было. И вопрос остаётся открытым, кто несёт большую пользу этому миру и людям вокруг.

Однако, есть во всём этом и свой своеобразный плюс, как ни странно — людей становится всё меньше, сильные остаются и продолжают бороться, а слабые становятся пациентами клиник смерти, как и раньше до всего этого. По сути, мы с вами, уважаемый Активист, продолжаем то же самое дело, что начато было в стенах первой клиники, но масштабнее, грандиознее, честнее, возможно. Так что вы — такой же волк, санитар страны, как я и Доктор. Спасибо вам, коллега, за то, что помогли мне открыть глаза, этого так не хватало.

Если раньше я пыталась найти что-то дальше видимого, старалась вглядеться за горизонты, то теперь я всё вижу прямо у себя под носом и готова идти выбранным путём. А вы готовы продолжать идти по головам к недостижимой мести? Боюсь, что теперь уже не удастся: я умру в лесу быстрее, чем вы придёте и проткнёте мне горло своим ножом, точнее людьми, которые вам подчиняются. Всё в этой жизни имеет свои закономерности: мой первый пациент оказался вашим дядей, второй — сыном, а третьим могли быть вы, но стала ваша сестра. А вы убили обеих моих сестёр и едва не оборвали жизнь маме, но теперь она уже всё равно никогда меня не вспомнит после ваших бомбёжек, если вообще я её когда-нибудь смогу отыскать в том море безумия, что вы создали. Думаю, после всего мною сказанного и сделанного нами, мы квиты. Зла я не держу, это уже не имеет никакого значения. В каком-то плане я очистилась от всего этого дерьма, и надеюсь, вы очиститесь тоже, Активист.

Да, если вам так захочется, можете оставить эту запись в анналах истории как постфактум намерений тех, кто не хотел никакой войны, а просто делал свою работу — очищал мир. То, что закончили вы. Засим, откланиваюсь.

***

— Разведка наткнулась на тело патрульного в семи километрах южнее наших позиций. Его оглушили, обмундирование отсутствует, есть лишь записка для вас. Так же они нашли неподалёку следы, но после вашего приказа вернулись сюда. Патрульный доставлен в расположение части. Вот записка сбежавшей.

— "А может быть, и не так уж быстро я умру тут, Активист. Пожелайте мне удачи. Ваша Влада".

— Жду дальнейших указаний, командир. Нам продолжать преследование?

— Что? А, нет, нет смысла. Приказы остаются прежними, можете быть свободны.

— Так точно. Разрешите спросить?.. Почему вы решили оставить её в покое, она же идёт против нас, говорят даже, будто работала в одной клинике — и вы её так просто отпускаете? Извините, командир, но я этого не понимаю.

— И не поймёшь. На вот, возьми копию её записи, отправь в архив, да сам послушай сначала, авось придёшь к решению этого вопроса.

— А всё же?

— Эх... да потеряна она уже сама для себя. Борьба с нами её больше не интересует, можно сказать, она приняла нашу догму, раз патрульный этот жив. Потому и сбежала. Догонять её нет смысла, солдата одного она уже покалечила, других вовсе может убить, коль полезут, теперь ей всё равно. Думаю, как и нам самим.

— Но как же это?..

— Иди, выполняй приказ. Мы её всё равно больше никогда не увидим. Можешь поверить мне.

— Служу Родине!

— ...А ведь права ты, Влада Никитична. Чёрт бы тебя побрал, права ты. Надеюсь, ты выберешься, ты имеешь право на это больше, чем я. Удачи тебе.

Май 2016 г.,

Август 2022 г.