5. Сребролюбие

(из цикла "Мутные годы")

Аркадий Анатольевич Бакин обнимал мягкий пружинный диван, уютно встроенный на летней веранде, и сквозь божественно расслабляющий сон, тонким ухом выслушивал нудящий, пикирующий мушиный зум. Такое испытание было не из легких. Душа гневно запылала возмущением. Спать, хоть и божественно, не позволяла воинственная действительность. Сначала булькнул пронзительно всхлипывающий баритон храпа, затем вздернул губу обнаглевший щекот мухи и, наконец, сон, вопиюще ослепнув, оборвался. На лоне мятых листьев разлапистой груши, на фоне пронырливых солнечных лучей, ласкающих глаз прохладной позолотой дня, на экране с балясами и перилами веранды, метались ястребками ошалелые мухи. Под рукой, на мягком кресле мирно отдыхала гроза быстрокрылых вампиров мухобойка. Он сел на диван, лениво перекатившись телом при сопроводительном стоне диванных пружин, и решительно взял мухобойку. Несколькими взмахами, напоминающими движения березового веника в бане, он  приговорил к смерти сразу трех крылатых душительниц его покоя.

Аркадию Анатольевичу чувство лени было чуждо. Всю свою шестидесятилетнюю жизнь он прожил целеустремленно и в трудах. Рано занял пост главного инженера Водоканала, а вскоре передвинулся и на пост самого директора. В советское время это было совсем не «теплое» местечко – это был тяжкий крест «боевого генерала». Когда город растет, инфраструктура не только развивается, но стареет и худеет. А аварии сетей и сооружений всегда под бдительным оком не только головы города, но и под неусыпным контролем партийного указующего перста. И это все день и ночь. Одним словом тогда жизнь не казалась маслом и катилась бойко, а без жаропонижающих средств могла привести к перегреву совсем не вечному мотору  его организма.

Потом, в начале восьмидесятых годов, подвернулась должность совсем не боевая, но более высокая. Директором краевого управления быть, значит быть чиновником. Заниматься теми же вопросами только «шишки» не получать, а с высоты своего нового положения – раздавать. Потому как за аварии не в ответе, а материально-технические фонды для них и творческо-консультативная наладка водопроводного хозяйства края – это тихая гавань с длинной цепочкой централизаций.
А теперь, с одной стороны, улыбнулась удача, и производственную базу государство подарило работникам предприятия, а с другой прикрыли чиновничье гнездо – краевое управление, и стало жить как-то не по-советски. Однако, в эти последние годы, намного больше оставалось места для себя, для своего окружения, и для дачи тоже.
Да, после того как в знойное обеденное время Вера Даниловна попотчевала Аркадия Анатольевича молочной жареной поросятиной со свежими овощами, и после столь глубокого, но бесцеремонно разбитого мухами сна, тело казалось размытым и раздавленным. Опухшие, еще усталые ото сна веки глядели на окружающий мир не то с какой-то подавленной радостью, не то с миролюбивой озабоченностью. Мысли любого ответственного работника всегда, где бы он ни был – на отдыхе, хоть тем более в офисном присутствии, неизменно возвращались по замкнутому кругу - к проблемам ответственным и деловым. Однако за последние годы он научился как-то планомерно, с легким сердцем отпадать от тех проблем, спокойно отдаваться мелким житейским слабостям.

Вера Даниловна жила на соседней даче, прямо за их общим забором с калиточкой совместного пользования в нем.  По складу характера ее совсем не возможно было представить в качестве беспокойной наседки или какой-то кухарки. Она была совсем другого поля ягода. Никакой чванливости или надменной невежественности со стороны Аркадия Анатольевича она не позволяла. Жили соседи равными из равных, мало того, одними и теми же проблемами. Разгадка была в том, что всю свою трудовую деятельность они считались по праву откровенными партнерами. Она служила экономистом, как в Водоканале, так и в краевом управлении, а ныне на заводе металлоконструкций.

Скрипа и звона калитки никто никогда не слышал. Ее попросту не было. Посещали взаимно беззвучно усадьбы, а потому по-хозяйски.
Так как у Веры Даниловны дом на тех же четырех сотках был чуть более приземистый, то основания столоваться совместно были все на стороне ее партнера и начальника. Домик был тоже кирпичный, с двумя просторными комнатами и небольшой светлой, но кухней, с многоокой и большой оконной рамой. У Аркадия Анатольевича же был высоченный кирпичный особнячок, по меркам советского времени совсем даже не скромный, с тремя комнатами разного назначения и открытая терраса с пузатыми балясами перил, копиями тех, что были на веранде под крышей с баней, где хозяин только что неистово отправлял в мир иной назойливых мух. Но больше всего обитателям этих дач нравилась отделка дома изнутри. Внутренние стены и потолки во всех комнатах были обшиты струганной вагонкой в штиль. Это и создавало ощущение некого европейского уюта и особенно в прохладные весенне-осенние дни и ночи хранило устойчивое тепло.

Удивительное дело, но человек, наделенный всякой публичной властью, по определению совсем не мог быть каким-то уравновешенно тихим, более того, как бы неприметным. Обычно шлейф деятельного директора окутывал подчиненных холодцеватым мандражом и побуждал к порывам угодолюбия. Что совсем не скажешь про Аркадия Анатольевича. Его подчиненные не трепетали, не прятали, так сказать, головы в песок, не поджимали уши, а с веселым блеском глаз встречали, а иной раз, в трудные минуты производственных неудач, даже и жалели. Несмотря на свою умеренную огрузлость, казалось, обмякшие и безвольные руки, лицо его всегда выражало непременно радостное жизнелюбие с голубыми светлячками приветливых глаз. Особенно женщины находили во всем его облике, даже в округлом, начисто выбритом подбородке какую-то несусветную и откровенную эротичность. И вся эта странность восприятия его образа считалась само собой разумеющейся и привычной. Всем было понятно, что он редкий эксклюзив и считали своим обобществленным достоянием.

Вера Даниловна видела в нем далеко не обобществленное достояние, а конкретную собственность без всяких оговорок и экивоков со стороны кого бы-то ни было. Бронзовые зрачки ее глаз с жадностью ласкали собственный объект по фамилии Бакин и всех остальных поедали, кто испытывал поползновения в присвоении ее личного достояния. Несмотря на это взгляд ее менялся в непринужденной обстановке и казался даже милым, сочетаясь с сочной улыбкой ярко выраженных пухленьких и алых почти девичьих губ. Для своих лет она была гиперподвижна, хотя с тонкой талией давно уже было покончено. Однако бархатно-округлое ее тело с нежной смуглотой кожи совсем не вызывало чувства пропащей молодости. Морщинки на лице и теле, она непреклонно сводила всевозможными целебными масками и компрессами. Она слишком, до самозабвения доверяла биоэнергетическим силам природы.

Сегодня был субботний день, и Аркадий Анатольевич готовился заправлять печку в бане, заполнять емкости водой. Такое мероприятие готовилось не как несколько лет назад по обязанности, а уже стало традицией. Ближе к вечеру, если не происходило чего-то форс-мажорного, подкатывал всегда пунктуально на дежурной машине предприятия собственной персоной главный инженер Григорий Сергеевич Иванов.
Субботнему вечеру здесь придавалось значение не менее важное, чем библейская Тайная Вечеря, только без какого либо финального смысла, а в смысле таинства дел, обсуждаемых и вершившихся на троих, в узком почти семейном кругу.

Григорий Сергеевич, как верный паж, служил Бакину без страха и упрека. Даже, иной раз, испытывал некий удручающий стыд, когда в чем-то подводил того. Однако собственным мнением он обладал и, как правило, не прятал его от ушей своего начальника. А иной раз и оригинальничал, зная при этом снисходительный нрав Аркадия Анатольевича.

Он объявился, когда в бане печка уже гудела суровым пламенем огня и сыпала звенящим треском дров. Вышел из серебристого «Крузера», откуда высунулась голова рыжего кудрявого мужика с корявым ликом и вопросом: «Ну, че, как всегда? Вперед и с песней!». « Пой, ласточка, пой!» - раздавалось в ответ и «ласточка» развернувшись с надсадным хрипом удалилась.

Григорий Сергеевич любил одеваться строго – в стрелочку, но на дачу приехал в синем джинсовом костюме в сатиновой рубашке кораллового цвета. Весь он, по преимуществу всегда, казался овальненьким, гладким и лощеным, с мягким взглядом, с улыбкой особого благоговения Иовы.

Солнце устало соловело сквозь призрачный бархат расплавленных туч, выплескивая изредка сквозь редкие щели их свой затухающий глазок. С холмистой высоты садов поле, расплывшееся по буеракам и уходящее в горизонт с бледной радужностью облаков, огороженное густым частоколом лесополос, казалось в черных и желтых заплатах. Теплый вечерний ветерок нежно ласкал трепетную листву яблонь и груш, сливы, малины и винограда. И явственный шелест их шепчущих отголосков ложился каким-то елейным покрывалом на людскую нить души. Предвкушение теплой встречи оправдывалось.

На террасе объявилась Вера Даниловна и с восторженным овалом нежных девичьих губ произнесла:
- Вот и голубок наш приземлился, как Агнец с небес!
- Вера Даниловна, не льстите мне. Я ради человечества совсем не собираюсь принести себя в жертву… В этом смысле я эгоист и жизнь свою положить на распятие готов только, может быть, ради Вашей улыбки!.. И более ничего лишнего.
- Легко предание, да верится с трудом. Хотя знаю-знаю, как ради собственных самолюбий всякие девицы пытаются вас распять и присвоить, так сказать, утешения для, забавы ради.
- Ну, Вы ко мне не совсем объективны. Я не распыляю свою жизнь ради сомнительных удовольствий. Такой тяжкий грех не по моим силам.
- Скорее тяжкий крест не по твоим силам, а не грех, - подковырнула Вера Даниловна. – Грех-то в твоих глазках так и зияет – ослепнуть можно.
Они расхохотались. Вера Даниловна кивнула ему в сторону бани, произнеся:
- Генерал уже от нетерпения лопается – беги же.

Сама пошла на плетеное кресло-качалку и монотонно заскрипела им на террасе. Покачивалась, закинув ногу на ногу, сверкая смуглыми чашечками коленей, оголенных из распавшегося голубого атласного халата. Со стола взяла за хвостик крупный плод виктории и мелкими прикусами, с каким-то умилительным прищуром, медленно употребила его.

В бане, как всегда, хлестались жутко. На головах войлочные буденовки, на руках тоже плотные рукавицы. На полке сначала катался со спины на живот Григорий Сергеевич, получая хлесткие и жгучие шлепки березового веника, кряхтя и взвизгивая не то от удовольствия, не то от жесткой порки начальника. Аркадий Анатольевич любил эту экзекуцию над собой и принуждал к такому удовольствию подчиненного, не ведая того, что тому может быть чрезмерно и уморительно. Когда менялись ролями, он еще подливал в черпак с горячей водой стакан пива и поддавал на камни печи. Жар становился не только обжигающим, но и веющим ароматом печеного слегка подгорелого хлеба. Ложился на живот, брызгая от удовольствия слюной, утробно хрипел: «Наддай, наддай… еще приложи, еще!..» Потом прямо из ведер опрокидывали холодную воду на себя и, медленно вываливались на веранду. Тела рдели паром, словно были наполнены кипятком.

На веранде дышалось как в раю. Геннадий Сергеевич сидел на диване, а Аркадий Анатольевич в раскладном кресле, скрипучем, но крепком, оба в трусах, с накинутыми на себя длинными махровыми халатами. На приставном столе стояла двушка пива с двумя гранеными стаканами и блюдце с лоснящимися от жира на ней брюшками лосося.
- Было время убивался так с кем-либо, аж по пяток раз. Особенно зимой…
- Зимой? – сделал удивленные глаза Григорий Сергеевич, обильно истекая потом на пунцовом лице.
-А то! Наезжали специально отхватить жару, кости отогреть, - неспешно ведал Бакин, а на пылающем лице светилась ностальгическая улыбка. - Горячие помоложе были - кувырк и в снег… Так порой накувыркаешься, что сутки угомониться не можешь. Энергия прет, как у паровоза… И веселье под водочку захлестывает бесконечным благоговейным дурманом.
А потом, опрокинув стакан пива и медленно пожевывая лосося, продолжил с какой-то легкой досадой:
- А сейчас чинно и с трусцой похлещешься разок и в отпаде. Здоровьице поскрипывать начинает. Не то время, ни те годы…
- Брось, Анатолич, хандрить. Так изгаляться над собой даже разок и здоровый верзила не каждый выдюжит. На нас еще пахать да пахать можно.
Бакин с усмешкой посмотрел на коллегу.
- Я вижу ты еще все павлином ходишь. Курочку на блюдечке подавай тебе!
Иванов махнул рукой и поперхнулся, не допив остатки пива. Закашлялся.
- Да, какой там павлин, хвост уже давно жизнь оттоптала. Не баня б твоя совсем всякий тонус пропал!
- Ага, поверил, козлу капусту охранять. Будто впервые узнал тебя.
Он скинул буденовку с головы, снял с кресла полотенце и принялся сушить им тонкий серебрящийся волос на голове. А собеседник возразил:
- Скажу я тебе, Анатолич, перефразируя Марка Твена: слухи о моих прелюбодеяниях сильно преувеличены.
- Да, не сужу, не сужу! Кого мне старому псу судить. Даниловна вовремя на цепь не посадила бы, давно бы уж затаскали по чужим постелям. Юбки для того и созданы, чтоб опутывать!.. Так к слову пришлось. А то тут одна брякает как балалайка, а я по глупости подвываю.
Он махнул в безнадеге рукой. Коллега тоже скинул шапку, огладил от пота лоснящееся розовое лицо и поведал:
- Надежда совсем другая стала, холодная какая-то. То выглаживала мое все с пристрастием и любовью, что ли. Теперь оглаживает только себя перед бракосочетаниями. Девки сами по себе: одна в Москве замужем и втянулась в какие-то делишки меркантильные, не то в праведные, не то в вороватые. Вторая в науку с головой уходит. Зачем-то автомобилестроение девку интригует?..
А немного погодя, совсем потухши ниц, добавил:
- Одиноко от пустоты, глядишь, и запью, ох запью…
Бакин задумчиво произнес зачем-то, как бы подтверждая неизбежность:
- Да, в любовных делах все взвешиванию подлежит - чуть оступился, и все полетело впрах…

Медленно догасал день. Розовой поволокой занавешено небо на горизонте. Перистое облачко замерло над головой поблекшей россыпью лучей. Зоркий орел, широко распластав могучие крылья, грозно плавал кружа в прозрачной синеве над дачами, посвистывая тонко и заливисто.

На просторной террасе дачного дома было комфортно, пахло парящими шашлыками и духами от Веры Даниловны.
На столе сервировка выглядела так: широкое блюдо с крупными кусками запеченной свиной шейки со шляпками запечённых же шампиньонов вроссыпь, рядом в глубоком блюде нарезка из долек помидор, болгарского золотисто-бордового перца, огурцов, посыпанных петрушкой. Три блюдца с гжельскими узорами, расставлены по персональным местам, а между ними, посередке, блюдце с нарезкой твердого сыра; высокая цилиндрическая бутылка семисотграммовая французского коньяка Hardy XO Fine Champagne  и черная бутылка красного вина MERLOT; один фужер и, из цветного стекла, две пятидесятиграммовые стопки.

Вера Даниловна была так же прикована к креслу качалке, как и тогда, когда Иванов уходил в баню. Он сидел на плетеном кресле, одетый уже в джинсы и рубашку, а Бакин был у стола тоже в плетеном бежевом кресле, но как всегда после банных процедур не менял на себе махровый халат.
Сидели, поскрипывая сиденьями, постукивая вилками и ножами, расчленяя куски мяса и шляпки грибов. Дама, после выпитого из фужера вина, так же как ранее викторию мелкими прикусами мусолила пластик сыра.

- Вот ответь мне, Гриша, как мы до такой жизни докатились? – с каким-то равнодушием, откинувшись на спинку кресла, и всосав коньяк как сырое яйцо, спросил Бакин.
- Кто это мы? – не понял Иванов.
- Мы, советские люди, - открыв удивленный глаз, ответил тот.
- Я понял, что Россия с последовательной самоубийственностью в очередной раз разыгралась в масленичный балаган, где главные затейники – всякие Петрушки, Буратины и Карабасы.
- Хочешь сказать с намеком: «и всякие Мальвины»? - с подковыкой встряла Вера Даниловна.
- И не без них, конечно, -  продолжал Геннадий Сергеевич. – Россия пошла в очередной загул. Чему ж тут удивляться, если президент-Карабас сучит ножками и распинается перед ржущей зарубежной публикой, перед котом Базилио, а всякие Петрушки Бурбулята звенят своими неуемными колокольчиками восторженно и с пристрастием, играя шарады падению страны.
- Поэтично выплеснул, образно и сочно врезал по Кремлю! – подчеркнул с ухмылкой Аркадий Анатольевич, и вдруг изменился в лице. -  А народ-то впечатлен! Народ-то сбросил с себя оковы!.. Нет тут собака зарыта поглубже…
Задумчиво произнес, хрустя перцем, он.
- Мне кажется, глубина в том, что в едином порыве народ пожелал стать миллионерами и, причем, весь, без исключения. А это продолжение Масленицы!
- Опять ты по верхушкам и иносказаниям…
- А я думаю, что зря радуются, - вновь вступила в разговор дама. – Одни ограбят других, и будет как всегда до красных. У одних в руках скипетр и держава, а у других бандитский клинок в руках. Причем у большинства.
- Ну, положим, клинок-то будет у скипетр предержащих, а большинство будет страдать. Недавно прочитал легенду о царе Израиля – Ахава. Все имел: и власть и богатства вдосталь, а потом алчность заела. У соседа огромный цветущий виноградник увидел и все. Жена Изабель ради его прихоти захватила этот виноградник и убила соседа. И ничего в этом мире не меняется. Какие бы социальные системы не выдумывали, а библейские истории ничему не учат.
- Не знаю, как библия, а история точно никого и ничему не учила, - с помутневшим взглядом отмахнулся Бакин.
- И все же без социальных гарантий и сильного государства жизнь масс будет всегда похожа на пародию не сбывшихся надежд, - добавил Иванов.
- Да, будет о политике. Какие телодвижения у нас на заводе происходят, вот в чем вопрос? – перевел разговор Аркадий Анатольевич.
- Так уж и хватил – завод! Громко сказано, - ответила с ухмылкой Вера Даниловна. – На базе пока еще муравейник шевелится – созидает. Нагрянет времечко и понастроят еще таких заводиков по Сибири, а то и по краю. И опустеет наш муравейник. Водонапорными баками, фасониной, металлоконструкциями завалят всю страну…
- О, хватила! Уже и в двадцать первый век успела заглянуть! А нам-то для чего орлами смотреть в мутную даль? А если и заглядываешь, так посылай гонцов по всем весям. И будет тебе не заводик, а завод планетарного масштаба!
- Куда хватил. Я бы и не прочь, только маржи жидковато. Развернуться теснота мешает.
- Это ты к чему?
- А к тому, что хозяев у нас избыток. Государство раздарила собственность всяким пешкам, а теперь всеми правдами и неправдами выуживать у них приходится дольки-то. Глазоньки мои от стыда уже лопаются – доизводилась. Слезы горючие жгут их.
- Не пойму тебя, сердобольная!? Нас, акул, три только и осталось. А мелкоты и того меньше?
- Столько же, - с каким-то злым прищуром ответила экономист.
- Делов-то у тебя осталось, как в зубах поковыряться!
- Ладно, уж как-нибудь управлюсь, - сдалась она, и белозубая улыбка вдруг вновь разродилась на ее лице.
- Я пошел на боковую, чувствую мои колеса юзить по дороге начнет, - невнятно, съедая окончания слов, вывалил тираду Бакин. Поднимался тяжело, пыхтя, а плетеное кресло барабанило ножками о пол от его ослабевших рук.

Вера Даниловна сорвалась со своего насиженного гнездышка и захватила его под мышку. Юзить не пришлось, но тихо удалялись расшаркавшись.
На небе еле-еле рдела луна, сквозь прозрачную россыпь облаков.

Вера Даниловна вернулась какая-то измученная. Видно ноша была тяжела. Присела на кожаный диван у стены. Неприветливым взглядом объяла Иванова.
- Что я тебе могу сказать, голубок! Увольняться тебе надобно, а сподручнее было бы скинуть нам доли и радоваться на заводе честному наемному труду.
- Это кто так решил? – в недоумении выдавил из себя Григорий Сергеевич.
- Это как-то само собой разрешилось… Сама логика жизни подсказала ему, а я просто озвучиваю.
- Это сейчас ему логика подсказала, когда ползком… вон там… сообразил? – он взглядом кивнул на открытый коридор в дом.
- Нет, чуть пораньше, когда посоветовал в зубах поковыряться…
- А ты, Вера Даниловна, не в заблуждение ли впала?
- Да, что ты, голубок, заводик позже будет продан и вложится во что-то вроде «Газпрома» или что-то ресурсное еще. А хороводы водить мы и без главного инженера поводим.
- Увы, не напрасно мне вспомнилась сегодня легенда об Изабели и Ахаве.
- Ну и что там необычного?
- Ничего, кроме сребролюбия! И масленичный балаган продолжается…
Иванов поднялся с кресла, стоя опрокинул стопку коньяка и мягкой походкой ушел с дачи прочь в темноту.