Боль как счастье

 
Само название звучит несколько вызывающе. Почти неприлично. Боль и счастье принято располагать на противоположных концах человеческого существования. Боль — это то, от чего человек стремится избавиться; счастье — то, чего он ищет. И потому соединить их в одной формуле кажется либо парадоксом, либо дурной шуткой. Еще шутка – если ты проснулся, и у тебя ничего не болит – значит, ты помер. Но шутки в сторону.
Можно, конечно, вспомнить самый простой и самый неприятный вариант: чужая боль — моё счастье. Такое встречается нередко. Чужое поражение радует, чужая слабость позволяет почувствовать собственную силу, чужое унижение становится источником удовольствия. Но речь сейчас совсем не об этом.
Есть другой, уже более благородный и понятный вариант: счастье как преодоление боли.
Роды. Спорт. Тяжёлая работа. Долгое восхождение. Самопожертвование ради близкого человека. Здесь боль становится ценой достижения. Она предшествует счастью, иногда даже делает его более острым. Мы знаем особое наслаждение усталостью после преодолённой дистанции, радость победы после долгого напряжения, счастье матери, которое существует рядом с физической болью родов.
Но и это всё-таки ещё не «боль как счастье».
Здесь счастье возникает после боли, благодаря её преодолению или несмотря на неё.
Меня интересует другой, гораздо более странный случай.
Боль как выход
Бывает так, что сама боль неожиданно оказывается формой избавления.
Человек оказывается перед ситуацией, которую не умеет разрешить. Перед необходимостью принять решение, которое кажется невозможным. Перед конфликтом, для которого не находится слов. Перед ответственностью, от которой нельзя отказаться и которую невозможно выполнить.
Иногда подобный тупик имеет интеллектуальный характер: я должен найти решение, но не нахожу его. Иногда — нравственный: необходимо выбрать между двумя одинаково тяжёлыми вариантами. Иногда — эмоциональный: невозможно ни продолжать отношения, ни разорвать их. Иногда человек просто не способен сказать самому себе: «я больше не могу».
И вдруг начинает болеть голова. Или сердце. Или живот. Или спина.
Не следует понимать это примитивно: будто всякая головная боль вызвана нерешённой мыслительной задачей, а всякая болезнь представляет собой зашифрованное психологическое послание. Современная медицина гораздо осторожнее.
Но современная психосоматическая медицина столь же определённо отказывается и от другого упрощения — от представления, будто телесное существует совершенно независимо от психологического и социального.
Международная ассоциация по изучению боли сегодня рассматривает боль в рамках биопсихосоциальной модели: болевой опыт формируется при взаимодействии биологических, психологических и социальных факторов. Даже при совершенно реальном телесном повреждении тревога, ожидание боли, стресс, социальная изоляция или, наоборот, поддержка способны изменять интенсивность и продолжительность переживания боли.
Особенно показателен пример мигрени. Исследования последних десятилетий достаточно уверенно показывают связь между стрессом и мигренью. В обзорах отмечается, что стресс является одним из наиболее часто называемых пациентами провоцирующих факторов приступа; он может быть связан и с хронизацией заболевания. Однако причинная связь здесь сложна и, вероятно, двусторонняя: стресс может повышать вероятность приступа, но и ожидание приступа, постоянная боль и ограничения сами становятся источником стресса.
Потому что вместо примитивной формулы: «у вас болит голова, потому что вы нервничаете» мы получаем гораздо более интересную: телесное и психическое способны образовывать единую систему приспособления человека к ситуации. И вот здесь возникает парадокс, который мне особенно интересен.
Иногда болезнь разрешает человеку то, чего он сам себе разрешить не мог.
Я не отказался от обязательства — я заболел. Я не ушёл — я физически не могу остаться. Я не признал своего бессилия — тело признало его за меня. Я не сказал «нет» — за меня это сказала боль.
В старой психологической литературе для части подобных явлений использовалось выражение «вторичная выгода болезни». Мне оно кажется не очень удачным. Слово «выгода» подозрительно близко к обвинению: будто человек сознательно использует своё заболевание, получает от него удовольствие или даже сам его производит.
Гораздо точнее было бы говорить об освобождающей функции симптома.
Боль остаётся настоящей болью. Человек действительно страдает. Но вместе с тем это страдание может избавлять его от иной ситуации, психологически ещё более тяжёлой.
Получается странная вещь: боль мучает человека и одновременно спасает его от другого мучения. Можно ли в таком случае назвать её счастьем? Вероятно, пока ещё нет. Но уже можно назвать её избавлением.
Боль как аскеза, как подвиг: это и религиозные ритуалы – бичевание, побивание себя цепями во время мусульманских праздников, индусы с их изуверскими обетами, например, держать руку в течение десятков лет поднятой, пока она не высохнет, монахи, умерщвляющие плоть ради веры, скопцы, африканские племена, украшающие себя уродствами и т.д.
Человеческая боль
Однако боль — это не только физиология. Есть боль душевная. Есть боль социальная. Есть боль, которую причиняет человеку другой человек. И, пожалуй, особенно мучительно то, что эти разновидности боли почти никогда не существуют отдельно друг от друга.
Родительство, например, прекрасно показывает эту двойственность. Ребёнок способен причинить родителю страдания, которые практически невозможно получить ни от кого другого. Его болезнь, его несчастье, его ошибки переживаются почти как собственная физическая боль. И одновременно родительство бывает одним из наиболее сильных человеческих переживаний счастья.
Мучение и счастье здесь существуют буквально в одном конверте.
А есть ещё человеческая способность страдать от чужой боли — сострадание. Она совершенно нелогична с точки зрения простого биологического эгоизма. Зачем мне боль другого?
Почему меня должно мучить страдание человека, которого я даже не знаю? Но именно эта странная способность присваивать себе часть чужой боли, вероятно, и является одной из основ человеческого общежития.
Боль, которую создаёт общество
Есть, однако, боль, которую причиняет не болезнь. Её создаёт социальный взгляд.
История человечества изобилует способами превращения отличия в дефект. Карлики и люди с врождёнными деформациями выставлялись в цирках рядом с дрессированными животными. Цвет кожи превращался в основание рабства. Физическая особенность — в повод для насмешки.
Другой язык, национальность, происхождение — в знак неполноценности.
В языке остаются целые пласты слов, которыми общество когда-то — а иногда и сегодня — маркирует «чужого»: уничижительные обозначения национальностей, внешности, инвалидности, психических особенностей.
Важно другое: общество умеет создавать социальную инвалидность поверх физического ограничения. У человека может отсутствовать слух — это физиологическая данность. Но унижение глухого — уже не физиология.
У человека может отсутствовать зрение. Но превращение слепоты в доказательство человеческой неполноценности создаётся обществом. Получается, что к телесной боли добавляется ещё одна — боль чужого взгляда. Не просто: «мне трудно».
А: «со мной что-то не так». Не просто: «я не могу видеть». А:«я хуже других».
И вот эта боль нередко оказывается тяжелее самого физического ограничения.
Но существует случай ещё более тяжёлый.
Боль, которой нельзя избежать
Что происходит, если страдание нельзя устранить? Если оно не временно?
Если человек не может сказать себе: сейчас я потерплю, а потом всё закончится?
Врожденная или приобретённая в раннем детстве тяжёлая инвалидность создаёт совершенно иной человеческий опыт. Она может включать физическую боль.
Но к ней присоединяются моральная, духовная, социальная боль. Это ощущение собственной неполноценности. Зависимость от других. Игнорирование личности.
Жалость, которая унижает не меньше насмешки. И наконец — издевательство.
Такое страдание не является событием биографии. Оно превращается в условие биографии.
И вот здесь появляется совершенно иной вариант отношения боли и счастья.
Человек не может победить болезнь. Но может попытаться победить тот смысл, который болезнь ему навязывает.
Александр Суворов
Мне кажется, замечательный пример здесь — Александр Васильевич Суворов. Психолог, философ, педагог и поэт Александр Васильевич Суворов, участник знаменитого Загорского эксперимента. Он потерял зрение в раннем детстве, позже — слух. Учился в Загорском детском доме для слепоглухих детей, а затем вместе с другими его воспитанниками оказался участником уникального эксперимента по получению слепоглухими высшего образования.
Суворов закончил факультет психологии МГУ, стал доктором психологических наук, профессором, исследовал проблемы саморазвития личности в экстремальной ситуации слепоглухоты. Его научная и человеческая биография сама стала частью продолжавшегося десятилетиями разговора о границах человеческого развития.
Здесь очень легко произнести красивую, но неверную фразу: «страдание сделало его великим».  Я думаю, это было бы несправедливо. Страдание само по себе никого великим не делает. Оно может сломать. Может озлобить. Может уничтожить. Может просто причинять боль — и ничего больше. Но человек способен совершить с этой болью некоторое внутреннее действие. То, что должно было стать основанием его неполноценности, он способен превратить в основание собственного достоинства.
Не: «я счастлив, потому что я страдаю». А:«то, что должно было меня уничтожить, не смогло определить, кто я».
Человек, преодолевающий сопротивление, иногда обнаруживает в себе способности, о которых при иных обстоятельствах никогда не узнал бы. «Я выше своего страдания. Я оказался сильнее того, что должно было определить всю мою судьбу. Я не такой, как все, — но не потому, что хуже.
И в этот момент рождается совершенно особая форма достоинства. Возможно, даже особая форма счастья.
«Мой пример спасёт тысячи жизней»
Другой пример — Гоша Московцев и его книга «Я дышу, или Муковисцидоз изнутри».
Меня здесь интересует даже не столько медицинская история, сколько сама позиция человека, превращающего собственное страдание в свидетельство. Происходит удивительное преобразование. Мне плохо. Затем появляется другой: я выдерживаю. А потом возникает третий: мой опыт может помочь другому.
И тогда собственное страдание перестаёт быть исключительно личным событием.
Оно превращается в знание.
В предупреждение.В помощь. Иногда — буквально в возможность спасти чью-то жизнь.И здесь смысл боли меняется радикально. Само страдание никуда не исчезает. Но оно перестаёт быть бессмысленным.
Моя боль — мой подвиг
Отсюда всего один шаг до ещё более опасной темы.
Человек способен сознательно принять страдание ради смысла, который считает выше собственной жизни. Примеров много: жертвенность. Мученичество. Данко, который вырывает собственное сердце, чтобы осветить путь другим.
Наконец — крайняя форма: человек идёт даже на самоуничтожение, если считает, что его боль станет последним аргументом, обращённым к другим.
Здесь надо быть особенно осторожным, потому что очень легко начать романтизировать страдание. Формула «моя боль — мой подвиг» справедлива только тогда, когда центром остаётся не боль, а свободно выбранный человеком смысл.
Не количество перенесённого страдания определяет величину личности.
Определяет то, что человек сумел с этим страданием сделать.
Так является ли боль счастьем?
Конечно, боль не есть счастье в обычном смысле слова. Никто в здравом уме не станет желать себе мигрени, тяжёлой болезни, инвалидности или потери близкого ради духовного развития. Но отношения боли и счастья устроены значительно сложнее, чем нам обычно кажется.
Иногда боль оказывается ценой счастья.
Иногда — сигналом, что прежний способ существования больше невозможен.
Иногда — выходом из ситуации, из которой человек сознательно выйти не способен.
Иногда — постоянным сопротивлением, преодолевая которое человек создаёт собственную личность.
Иногда — опытом, который можно передать другому и тем самым превратить личное несчастье в чужое спасение.
В этом смысле боль оказывается не противоположностью счастья, а одним из тех предельных человеческих состояний, в которых особенно ясно проявляется вопрос:
кто распоряжается моей жизнью — обстоятельства или я сам?
И, возможно, именно здесь возникает последняя формула.
Боль как счастье — это не счастье испытывать боль.
Это счастье обнаружить, что боль не исчерпывает тебя. Возможно, главный человеческий парадокс заключается именно в следующем: не боль делает человека счастливым. Человек иногда способен сделать так, чтобы даже боль не лишила его возможности счастья.
И, пожалуй, это одна из самых странных и одновременно самых человеческих наших способностей.