35 Песочные замки и последний закат лета

(Отрывок из повести. Окончание)




У самой кромки деревенской дороги, там, где улица плавно сходила на нет, поднимался пологий склон травянистого холма. В его обнажённом срезе были видны, как в многослойном пироге, залежи рыхлого светло-жёлтого песчаника и красной глины. Мы, маленькие сорванцы из деревни, часто коротали там долгие летние вечера — и, честно говоря, не столько ради красоты пейзажа, сколько ради того, чтобы устроить в земле собственную подземную империю.

Ковыряясь во влажной и податливой земле, лепили целые постройки с многочисленными ходами и подземными переходами. Вечерний воздух, прогретый солнцем, был насыщен ароматами трав: медоносного донника, лугового клевера и чуть горьковатого тысячелистника. Пахло так густо, что казалось — ещё немного, и можно будет намазывать этот запах на хлеб вместо варенья.

— Вжик, вжик. Вжжжик… — стремительно раздавалось в предзакатном небе. Над головами с гулом проносились огромные жуки — их крылья жужжали как моторчик крошечного самолёта. Иногда они, словно устав от долгого полёта, с глухим стуком падали на землю. Они беспомощно лежали на спинках, суетливо перебирая всеми шестью лапками.

В наших играх жуки становились незаменимыми помощниками: когда не хватало лошадей для повозки, мы пускали их в дело. Осторожно поднимали насекомых и отправляли бегать по песчаным лабиринтам. Самым крутым был жук с огромными рогами — настоящий гигант размером с мой большой палец. Мы привязывали к его рогам пустые спичечные коробки, которые загодя припасали, тайком от взрослых вытряхнув из них все спички, ну а что, стратегические запасы!

Жук перебирал мохнатыми лапками по влажному песку, с бычьим упрямством волоча за собой крошечную повозку. Его бронзовый панцирь вспыхивал в лучах заката, а мы заворожённо следили за этой нелёгкой работой. В моём воображении он превращался в отважного рыцаря в тяжёлых латах и рогатом шлеме — разве что вместо копья у него был, скажем, сушёный стебелёк травы, но это только добавляло ему благородства.

Увлечённая этой картиной, я начала вслух рассказывать друзьям о своём выдуманном мире:

— Давным-давно, в далёкой стране, среди гор, которые были такими высокими, что даже облака стеснялись пролетать мимо, затерялось крошечное королевство — Жукляндия. И была у него могучая армия из самых отважных рыцарей.

— Ого, сейчас начнётся что-то интересное! — Марат шмыгнул носом и придвинулся ко мне поближе так резко, что чуть не развалил соседний песочный замок.

— Все рыцари там носили железные доспехи и рогатые шлемы, которые сверкали на солнце, как алмазы… ну, или как начищенная крышка от кастрюли, —  я хитро подмигнула и подняла жука, показывая ребятам «храброго воина».

Остальные дети замерли. Они бросили строить свои замки из песка и, затаив дыхание, уставились на меня так, будто я не сказку рассказывала, а раскрывала тайну исчезновения печенья из буфета.

— Каждый рыцарь был обязан защищать королевство и заботиться о людях, — продолжаю я и  замолкаю, чтобы эффект был как в самом драматичном кино.

— А что дальше? — спросила Эльвира, глядя на меня с таким уважением, словно я только что изобрела велосипед… и сразу же научила на нём кататься.

Это был мой триумф, мой звёздный час — настоящий реванш за все прошлые неудачи в играх, когда меня вечно выбирали последней в команду. И тут  в ход пошли все прочитанные мной книги — я ловко смешала сюжеты, будто варила суп из всего, что нашлось в холодильнике. Оглядевшись, я схватила первую попавшуюся палочку — теперь это была принцесса.

— В этой волшебной стране правила прекрасная Элеонора, — воодушевлённая вниманием, с азартом продолжаю я, размахивая корявой палочкой так энергично, будто хотела заодно разогнать всех комаров в округе. Сорвала несколько зелёных листьев и прикрепила их к сучку: по моей задумке, они превратились в пышное платье. Правда, листья упорно норовили обвиснуть, но я делала вид, что так и задумано — дескать, это такой стиль. А на самый верх водрузила жёлтый одуванчик. Это была корона. Ну, по крайней мере, я надеялась, что это корона.

— Прекрасная Элеонора была доброй правительницей, и в королевстве её обожали — особенно за то, что она никогда не заставляла никого полоть грядки. Но однажды случилась беда: злой маг похитил принцессу и запер её в высокой башне. Я понизила голос, делая его зловещим, и решительно водрузила фигурку Элеоноры на самую верхушку песчаного замка. Краем глаза следила за ребятами: они замерли, боясь даже дышать — а может, просто не хотели спугнуть момент, когда история наконец станет про сокровища, а не про обязанности.

— Башня была окружена колючим терновником и мощными чарами, — продолжаю я с воодушевлением, втыкая вокруг «дворца» сучки покрупнее. Один из них предательски накренился, будто уже мечтал сбежать из этой постановки, но я героически подпёрла его ещё одним сучком — и дело вроде наладилось.   

— Когда весть о похищении разнеслась по королевству, все рыцари собрались на главной площади. Тут уж не до лени: даже тот, кто вчера притворялся спящим, чтобы не полоть грядки, теперь стоял в строю и гордо топорщил воображаемые усы. 

Я отбираю у ребят жуков и расставляю их на ровной площадке — никаких споров, сегодня все добровольцы, а кто ворчит, того назначу придворным поваром, пусть воображает, что варит суп из одуванчиков. 

— Главный рыцарь Зигфрид в рогатом шлеме и с мечом в руках обращается к войску, — я подхватываю рогатого жука, который как раз пытается взобраться на камень, срывается на спину и смешно дрыгает лапками, будто репетирует падение в бою. — «Мы должны спасти принцессу! Она наш свет и наша надежда! Никто не останется в стороне, пока Элеонора в беде!»  Рыцари дружно скандируют: «Мы пойдём за тобой, Зигфрид! Мы её спасём!» — и при этом так энергично шевелят лапками, что чуть не сдувают с «площади» всю пыль. Отряд готов — пора выдвигаться к башне.

Я выстраиваю жуков в ряд, стараясь не засмеяться: вид у них такой решительный, словно каждый уже мысленно примеряет медаль «За отвагу перед одуванчиком». 

— На каждом шагу храбрых рыцарей ждали суровые испытания, — начинаю я и ставлю перед жуками глиняный булыжник — настоящая гора по меркам жука, чуть ли не Эверест. 

— Сначала им преградил путь злобный дракон. Но Зигфрид не растерялся: он не стал размахивать мечом, а вместо этого выдал такую трогательную речь про принцессу, что дракон сперва перестал рычать, потом сел, подпёр лапу лапой, а потом и вовсе шмыгнул носом: «Ну ладно, проходите… Только не рассказывайте никому, что я растрогался». И пропустил их. 

Я убираю булыжник и отбрасываю его в сторону — как будто это не кусок глины, а целая крепость, которую мы только что победили силой красноречия.

— Дальше рыцарей ждала река, кишащая водяными и такими жуткими монстрами, — вдохновенно продолжаю я и черчу толстой палкой глубокую борозду на песке, стараясь, чтобы она выглядела как эпический водный рубеж, а не как неудавшаяся канава для дождевой воды.

— Рыцари не знали, как перебраться через опасную воду. Некоторые даже подумывали вернуться и записаться в кружок вышивания, но тут Ланселот вспомнил о волшебном зелье, которое дал им в дорогу мудрец. «Точно! — хлопнул он себя по шлему так, что чуть не сбил собственный нос. — У меня же оно в кармане… ну, то есть под бронёй… ну, где-то там!» Он плеснул зелье в реку — и та мгновенно стихла, будто обиделась, что её лишили шанса напугать хоть кого-то. Рыцари спокойно перешли на другой берег.

Я по очереди переношу жуков через начерченную линию, приговаривая каждому: «Держи спину ровнее, ты теперь рыцарь!»

— Наконец рыцари добрались до башни, где томилась прекрасная Элеонора. Но злой маг окружил её таким мощным заклинанием, что даже сквозняк боялся туда залететь. Рыцари пытались штурмовать замок: кто-то кидал камни, кто-то кричал «Эй, откройте, мы с добрыми намерениями!», а один особо усердный даже пытался подкупить чары парой сушёных ягод. Всё было зря. Тогда Зигфрид вспомнил: правда и любовь — самые сильные вещи на свете. Ну, по крайней мере, так было написано на его самодельном щите, который он смастерил из крышки от старой кастрюли.«Принцесса Элеонора! — закричал он изо всех сил, так что даже соседский петух в испуге метнулся в кусты. — Мы пришли за тобой! Мы верим в тебя!» Слова Зигфрида долетели до самого сердца принцессы. А заодно и до её ушей, и до чашки с чаем, которую она как раз держала в руках — от волнения она чуть не уронила её, но в последний момент схватила так ловко, что стало ясно: эта девушка точно достойна быть спасённой.

Корявый сучок, который у меня сегодня гордо именовался принцессой, всё это время сидел неподвижно, будто Элеонора всерьёз решила доказать всем, что она — настоящее дерево. Но теперь я «оживляю» её — вдыхаю жизнь в этот сучок с таким видом, будто провожу древний ритуал, а не просто трясу палкой. Я меняю голос, делая его тонким и писклявым, будто у принцессы всю жизнь были проблемы с горлом:

— Я верю в своих рыцарей! Любовь и дружба победят любое зло!

Эти слова разрушили чары. Я ломаю одну из своих построек с подземным ходом — с драматичным «хрусть», чтобы все поняли: это не случайность, а художественный жест.

— Видите? Магия сработала! — громко объявляю я.

Я безжалостно рушу всё, что только что выстроила, с таким энтузиазмом, будто это не декорации, а заклятый враг всей моей жизни. Для таких внимательных слушателей мне ничего не жалко — даже собственных архитектурных амбиций.

— Элеонора на свободе, а злой колдун, увидев это, в ужасе сбежал. Наверное, понял, что против такой армии, где главный щит — крышка от кастрюли, ему не выстоять! И больше никогда не возвращался! — торжественно объявляю я.

Наступила пауза.

— И всё? — Марат смотрит на меня с явным разочарованием, будто ждал, что в финале из-под земли вылезет дракон, а тут — просто рассыпавшаяся кучка песка.

— Нет, не всё, — улыбаюсь я и добавляю уже совсем другим, наставительным тоном — таким, каким тётушка обычно читает нотации за пролитое молоко:

— Прекрасная Элеонора стала мудрой правительницей. Она учила людей быть храбрыми и верить в лучшее. А ещё — никогда не строить башни из того, что плохо держится. И все — даже рыцари — жили в её королевстве долго и счастливо. Вот теперь сказка точно закончилась.

— Гуля, расскажи ещё что-нибудь! —  просит Марат после короткой паузы, будто у меня в кармане припрятан целый чемодан сказок.

А следом тут же подхватывают остальные — словно только и ждали, когда Марат подаст знак:

— Ну хоть про лешего, что у старого колодца живёт! — азартно встряхивает вихрами Ирек. На нём выцветшая рубашка с пуговицей на одной нитке.

— Да-да, про то, как он корову у Латифа-эвий увёл, а утром вернул, да ещё и с букетом ромашек! — хихикает Ляля.

— А можно про то, как старый дед на тракторе по небу ездил? — шепчет Эльвира, прижимая к себе потрёпанного мишку: у того уже и пуговица-глаз потерялась, и ухо держится на честном слове.

— Нет, другую историю расскажу завтра, — отвечаю я твёрдо, как учительница, которая точно знает: на сегодня лимит чудес исчерпан.

Да и солнце уже клонится к горизонту, золотя крыши домов и верхушки тополей, а по улице важно вышагивает петух — будто сам председатель сельсовета. 

И мы все вместе смотрим на закат. Мы устроились на границе деревни и бесконечного  летнего дня. Дорога, виляя и петляя, тянется вверх по склону холма — будто стремится ускользнуть от будничной деревенской суеты. Редкие машины, проносясь мимо, взметают густые клубы пыли, которые долго висят в воздухе, прежде чем осесть.

Возле заброшенного сарая  пасутся два телёнка: они    лениво отмахиваются хвостами от назойливых мух. Чуть поодаль, в тени старого дерева, примостился старик. Кора ствола кажется такой же древней, как и лицо старика, изборождённое глубокими морщинами. Если вглядеться пристальнее, в этих складках можно прочесть целую карту деревенских троп: вот тут едва угадывается поворот к сельсовету, а чуть ниже — короткая дорожка, ведущая к реке.

У обочины высится электрический столб — он отбрасывает на землю длинную тень, словно невидимый великан вытянул руку и дотянулся ею до самой канавы. Мириады крохотных частиц  подсвеченные предзакатным солнцем, медленно оседают: на зелёную траву, на тёплые спины телят, на шершавую кору старого дерева и даже на седую бороду старика, который неподвижно сидит, сжимая в руках палку.

Кроваво-багряный отсвет ложится на шиферные крыши саманных домиков, окутывая всю деревню мягким янтарным свечением. В этой затрапезной красоте — в покосившейся калитке, в старом ведре у крыльца, в том, как косо и по-особенному падал свет на плетень, — было нечто такое, отчего сердце невольно сжималось от тихой, щемящей нежности.

А послезавтра приедет папа и заберёт нас с Эльзой домой. И тогда всё изменится. Листья на деревьях нахмурятся и пожелтеют по краям. Воздух станет прозрачнее и прохладнее. Придёт тихая, шуршащая осень и укутает деревню пёстрым ковром из листьев. Потом наступит зима: всё станет белым и безмолвным, даже тропинки скроются под снегом — и покажется, будто деревня уснула, укрывшись самым толстым и пушистым одеялом на свете. А когда солнце начнёт пригревать сильнее, вернётся весна — звонкая, с капелью и первыми проталинами, будто природа каждый раз заново учится ходить и радостно пробует: «Так, шаг… ещё шаг… ура, получилось!» 

И снова будет лето. Другое, но такое же настоящее. 

Я снова приеду сюда, сяду на этот же песок, посмотрю вдаль — и вдруг услышу, как старый клён тихо шепчет: Долго же тебя не было… Я тут один с ветром разговоры вёл. И в этот миг всё вокруг будто вздохнёт с облегчением и тихо скажет: Ты дома.

…И я улыбнусь, потому что да — я дома. Там, где даже тишина звучит как старая, любимая песня, которую знаешь наизусть, но всё равно хочется слушать снова и снова.

И это самое тёплое, самое надёжное чувство на свете — знать, что тебя ждут. Что есть место, где твои истории кому-то важны, где пыль на сандалиях пахнет летом, а тишина — не пустотой, а покоем. Место, которое шепчет: «Ты дома». И я киваю этому покою, как старому другу, и обещаю себе: я вернусь. Обязательно вернусь.