Водка и хадж Каримова

Удивительно, что Ислам Каримов — марксист по убеждениям, член КПСС, человек, большую часть жизни посвятивший социалистическому строительству, — после распада СССР вдруг предстал перед обществом как верующий мусульманин. После его смерти его похоронили по мусульманским традициям.
Однако, на мой взгляд, в сущности Каримов так и остался атеистом — причём атеистом в самой циничной форме. Религия для него была прежде всего политическим инструментом.
В своих публичных выступлениях он обращался к Аллаху, цитировал суры Корана, произносил благочестивые слова. Но одновременно при его правлении преследовались верующие и священнослужители, ограничивалась религиозная жизнь, мужчин заставляли сбривать бороды, а посещение мечетей подвергалось ограничениям. Получалось странное противоречие: публичная демонстрация религиозности сочеталась с жёстким контролем над самой религией.
Но самое интересное, как мне рассказывали, произошло в начале 1990-х годов, вскоре после обретения Узбекистаном независимости.

Каримов совершил хадж в Мекку вместе с группой сопровождавших его чиновников и представителей узбекской элиты. Для нового независимого государства это был важный политический и символический жест. Каримову нужно было дистанцироваться от советского прошлого, Москвы и коммунистической идеологии и одновременно сформировать новый образ национального лидера — уже не советского партийного руководителя, а президента преимущественно мусульманской страны.
Во время хаджа, по рассказу людей, знакомых с этой историей, окружающие могли заметить, что Каримов не был глубоко знаком с исламской интеллектуальной и богословской традицией: с Кораном, трудами суфийских мыслителей, наследием имама аль-Бухари и других выдающихся представителей исламского мира.
Однако в Саудовской Аравии понимали политическую ситуацию. Перед ними находился глава государства, где подавляющее большинство населения культурно и религиозно связывало себя с исламом. Поэтому, даже если какие-то несоответствия были замечены, публично их не стали акцентировать.

Но, как утверждают участники этой истории, наиболее показательный эпизод произошёл уже на обратном пути. Когда президентский самолёт взял курс на Ташкент, Каримов приказал:
— Всё, теперь можно выпить.
После этого он распорядился принести водку. Чиновники, находившиеся рядом, промолчали и, как мне рассказывали, были вынуждены поддержать президента.
Вместе с этой делегацией в хадже участвовал знаменитый узбекский певец Шерали Джураев. Позже он, по словам очевидцев, сказал:
— Этот хадж не засчитывается, потому что после него был харам. Водка перечеркнула нас как мусульман. Нужно совершить хадж ещё раз, чтобы смыть этот грех.
Высказывание Джураева дошло до президента.
После этого, по этой версии событий, начались преследования певца: ему запретили выступать, отменяли концерты, прекратился выпуск дисков с его песнями. Ограничения, как утверждают рассказчики, продолжались долгие годы.

Если эта история передана точно, она показывает не просто личную мстительность Каримова. В ней гораздо важнее другое: отношение власти к религии как к инструменту политического влияния.
Каримов мог публично обращаться к Аллаху, совершать хадж и демонстрировать мусульманскую идентичность, одновременно сохраняя жёсткий контроль над религиозной жизнью общества. И тогда ислам становился для него не системой духовных убеждений, а частью государственной политики — способом легитимировать новую власть после ухода от советского прошлого.
В этом и заключается главный парадокс Каримова: человек, выросший внутри советской атеистической системы и десятилетиями принадлежавший к коммунистической номенклатуре, после распада СССР оказался вынужден говорить на языке религии. Но, судя по описанным эпизодам, он воспринимал религию прежде всего как политический ресурс.
Именно поэтому история с хаджем и Шерали Джураевым — если отделить документально подтверждённые обстоятельства от устного рассказа — выглядит не столько историей о вере, сколько историей о власти.