Огонь и пар

А вечером завалился ко мне Петрович.

В глазах злоба вперемешку с печалью, в кармане – бутыль с мутной жидкостью.
— Здорова, Назар, — поприветствовал он, снимая в пороге тяжеленые сапоги. — Посижу у тебя чуток?

Достав из кармана и поставив на стол поллитровку самогона Петрович спросил:
— Будешь?

Я мотнул головой:
— Ты же знаешь, я не по этому делу.
— Тогда я буду, — буркнул сосед.

Я достал из буфета гранёный стакан:
— Случилось чего?
— С женой поцапался, — наливая себе по самый край пробормотал Петрович.
— С чего вдруг?
— Я уж и не помню. Началось, вроде с мелочи какой-то. Потом зацепилось одно за другое и понеслось…Дети на шум выскочили. Им тоже досталось. Сорвался, короче, на всех.
— Тогда вот что, ты стакан то в сторонку поставь. Лучше мы с тобой чайку попьем. Оно полезнее будет…

Петрович не возражал. Я убрал стакан, поставил на стол самовар, налил воды и разжёг щепу.

Вскоре самовар зашумел. Сначала тихо, потом громче. Вода закипела, крышка запрыгала, выпуская клубы пара. 

Я не двигался. Смотрел на Петровича. А тот сидел, опустив голову.
— Кипит же, — вдруг произнёс он.
— Вижу, — ответил я. — А почему кипит?

Петрович, недоумевая посмотрел на меня, прежде чем сказать очевидное:
— Потому что огонь.
— А где огонь?
— Как где? В жаровне…
И тут до Петровича стало доходить:
—   Погоди… — сказал он медленно. — Ты хочешь сказать, что я киплю не там, где огонь?

— Так часто бывает, — ответил я, глядя немного в сторону…

Сосед снова задумался… Было ощущение, что он перебирает в голове картинки из всей своей прошлой жизни.

Я не торопил. Достал чашки, сахар, немного варенья и сухарей.
— Может, это работа? — словно сам себя спросил Петрович.
— Всё может быть. А что не так?
— Так у нас же директор новый. Из города. Молодой, наглый. Всё переделывает, орёт, что всё не так. А я не могу ему ответить – уволит же. А чем потом семью кормить?!

— Вообще-то, ты можешь уволиться. Руки же у тебя есть. И грамоте обучен. Значит, и заявление написать сможешь. Другое дело, что у каждого решения есть своя цена.
— Не понял, — пробормотал Петрович.

— Хочешь — остаёшься и терпишь. Но тогда платишь семьёй: они получают твой кипяток, а не твоё тепло. Хочешь — уходишь. Тогда сохраняешь семью, но думаешь, как заработать. А хочешь — остаёшься, но меняешь своё отношение к его заскокам. Не к директору — к его заскокам. Ты его не изменишь, а вот своё отношение к нему – вполне можешь.

Петрович молчал. Смотрел на самовар.
— Третий путь, — сказал он тихо. — Он вроде самый дешёвый.
— Дешёвый по деньгам, — согласился я. — А по силам — самый дорогой. Потому что менять отношение — это тяжкий труд. Каждый день. Пока не привыкнешь.

Петрович снова задумался. Потом спросил:
— Ты хочешь сказать, что я злюсь на своих, потому что не могу злиться на него?
— А ты попробуй не злиться вообще, — ответил я, разливая по кружкам ароматный чай.

— Как это? Он же…
— А ты скумекай: почему он такой? — перебил я Петровича. — Молодой, наглый, всё критикует. Может, он не рад, что его из города сюда поставили? А может, его жена дома пилит, вот он и пытается хоть на работе себя мужиком показать…

Сосед замер.
— Хочешь сказать, что он… он такой же?

— А ты думал, злые люди счастливые? — усмехнулся я. — Нет. Злость, говорит, что человеку плохо.  И он не знает, куда это деть. Вот и кипит. Как вода под крышкой…

— Значит, если я его пожалею…
— Не его – себя. Ты-то тут при чём, что у него жизнь не сложилась? Но если ты его попробуешь понять — тебе легче станет. Потому что злость — она тяжелее жалости. Попробуй. Может, и сам перестанешь кипеть.

Петрович допил чай. Встал. Надел шапку. Взял бутыль из угла.

— Домой отнесу… Тебе всё равно без надобности.
И уже в пороге, натягивая сапоги он хмыкнул:
— Пожалеть… Скажешь тоже…

— А ты попробуй.
— Попробую…