Борозда

       Началась эта история ещё давно.
       Жила в одном деревенском хозяйстве лошадь.
       Ну как жила. Работала. От зари и до зари. Что её хозяин-мужик прикажет, то она и делала. Землю пахала, телегу возила, а зимой сани…
       Ну и мужик, понятное дело, тоже не прохлаждался. Сам впахивал будь здоров.
        И вроде бы всё понятно. Хочешь есть – работай. Хочешь хорошо есть – хорошо работай.
        Мужик любил свою лошадь. Ухаживал и холил. Ведь без неё вряд ли бы так спорились его дела и таким справным было хозяйство.
       И лошадь ценила мужика и привязалась к нему. И старалась ему помогать в меру своей лошадиной силы, конечно.
      И так бы, прожили, наверное, в таком союзе, добывая себе хлеб насущный в поте лица своего, отмеренные им дни наши герои, но грянула война.
     Мобилизовали нашего мужика вместе с его лошадью. Хозяйство быстро пришло в упадок. Оно и понятно, разве экономика может существовать без реального производства?
         Лошади сами по своей природе пугливые создания. А тут всё новое, непонятное, громкое и страшное. И если бы не мужик, так и сгинула наша кобылка в этом лихолетье напрочь.
        Лошадь ещё сильнее полюбила своего хозяина-мужика. И постепенно привыкла к новой для неё жизни. Тем более, что работа для неё оставалась такой же простой – возила наша лошадь на передовую пушку. А мужик стал ездовым в этом артиллерийском расчёте. И заодно подносил снаряды. Вот такая была у них теперь новая диспозиция в жизни.
        Но вот однажды поступил приказ доставить пушку на окраину большого поля.
        Поле по-настоящему оказалось огромным. И, видимо, раньше принадлежало какому-то крупному хозяйству. Но из-за войны его уже не обрабатывали. Однако поле, видимо, ещё помнило о тех благодатных временах.
      Ещё не полностью исчезли ранее вспаханные борозды. А сквозь буйную траву местами пробивались пшеничные колоски. Лошадь всё это видела своими острыми глазами и чувствовала своими чуткими ноздрями. И это так было непохоже на то, что ей довелось видеть и чувствовать последнее время. Ей вспомнилось их поле, которое они возделывали со своим хозяином-мужиком. И так ей снова захотелось вернуться обратно домой, такая накатила тоска, что на глазах выступили слёзы, а из груди сам собой вырвался тяжёлый вздох. Но тут же ощутила на своей шее заботливое тёплое прикосновение такой знакомой руки.
      - Тише, тише…  - сказал мужик. – Не дай бог, заметят нас. Уже приехали.
        Лошадь глубоко вдохнула своей широкой грудью, но воспоминания не уходили. Она вспомнила, как запрягал её мужик и они отправлялись пахать. Вспомнила, как она шла по полю, направляемая умелой рукой, а сопротивление земли было так приятно, что только раззадоривало её упругие сильные мышцы. И она лишь ускоряла шаг.
       - Ну, ну, успокойся, - сдерживал её тогда мужик. – Не торопись.
        И она понимала его, и качала своей большой умной головой, сбавляя темп.
       А ещё она поняла, что и земля тоже помнила и тосковала по тем временам, когда человеческие руки предпочитали сжимать не приклад оружия, а рукояти плуга. И поэтому старалась как можно дольше сохранить и пахотные борозды, и оставшиеся редкие колоски.
      Несмотря на скрытность, враг, окопавшийся на другой стороне этого поля, всё-таки заметил только что подъехавший этот артиллерийский расчёт и метко выпущенный снаряд накрыл всю команду.
      Оглушённая, растерянная лошадь, всё ещё запряженная орудием, стояла посреди разбросанных искалеченных взрывом человеческих тел. И не понимала, что делать.
       В таких случаях она всегда начинала искать мужика. И сейчас сначала тихо, потом всё громче и громче своим ржанием стала его звать. Но мужик не откликался. Лошадь оглянулась, всё ещё продолжая призывно кричать. И увидела своего хозяина.
        В момент попадания он уже начинал распрягать лошадь, и вся энергия взрыва и осколки снаряда пришлись в него и других солдат, сгружавших  боеприпасы. Тем самым защитив нашу героиню.
        Лошадь сумела развернуться и орудие повернулось вслед за ней. Она ткнулась мордой в бездыханное тело мужика. Никакой реакции. Ещё и ещё. Безрезультатно. И тогда она всё поняла. Поняла, что осталась совсем одна на этом свете. Если не считать прикованной теперь к ней навсегда этой тяжёлой ненавистной пушки.
        А тем временем обмен артиллерийскими ударами между воюющими сторонами набирал обороты. С воем и свистом проносились над полем снаряды, и окраины поля, где среди лесных деревьев находились позиции противников, покрылись густой сетью разрывов.
       И в этом грохоте военной канонады совсем терялся полный отчаяния и горя истошный крик лошади, только что потерявшей своего единственного друга и хозяина. Да если кто и услышал этот крик, то не обратил бы на него никакого внимания, поскольку именно сейчас десятками замертво падали наземь люди. А живых интересовали только две вещи – убить как можно больше врагов (ведь убитый враг в тебя не выстрелит) и выжить самому.
        Артподготовка постепенно подходила к концу. И с той и другой стороны готовились к атакующему броску пехотные цепи.
        Лошадь медленно брела вдоль кромки леса, всё также плача от беспомощности и горя. А пушка - никчёмным и отвратительным грузом волочилась вслед. И сопротивление этой пушки так невыносимо напоминала те ощущения, когда они пахали со своим другом-мужиком мирную землю, потерянную уже навсегда. Вот только не чувствовала лошадь сейчас ту умелую хозяйскую руку, которая направляла её, заставляя держать борозду.
        «Так я же и сама могу, - решила вдруг лошадь. – Вон и старая борозда ещё виднеется…»
       И смело и привычно зашагала по борозде. Сопротивление истосковавшейся по мирной работе земли было так приятно, что только раззадоривало её упругие сильные мышцы. Ей захотелось ускорить шаг. Но она помнила предупреждения мужика не торопиться. И держала скорость.
      Из-за кромки леса показались первые цепи пошедшего в атаку врага. И они резко остановились. Солдаты ожидали чего угодно – свиста встречных пуль, рева летящих в них снарядов, шуршания и шелеста падающих сверху мин.
       Но стояла тишина. И перестали бить орудия. Лишь по полю им навстречу мирно шла с идеальной для пахотной работы скоростью лошадь, внимательно держащая борозду. А за ней волочилась покореженная от взрыва пушка, издали уже напоминавшая какой-то допотопный плуг, но оставлявший всё же за собой полосу чёрной вспаханной земли.
        Конечно, все солдаты и с той и другой стороны (что пехотинцы, что артиллеристы) в основном были такие же мужики-крестьяне, которым и делить между собой-то нечего. Но по чьей-то злой воле оказались вовлечёнными в эту кровавую мясорубку. И сейчас они не смогли пойти против той своей прежней мирной жизни. И стрелять в лошадь.
          Вот наводчик другого орудия сквозь прицел увидел, как вражеский пулемётчик перестал давить на гашетку и из ствола пулемёта уже не бьёт смертоносное пламя. И это не просто закончились патроны или произошли какие-то неполадки с пулемётом. Он видит, как усталые натруженные, такие же как у него, простые рабочие руки неторопливо опустились на приклад пулемёта, а ствол пулемёта уже теперь смотрит не на него, а в небо. И когда звучит команда «Огонь», уже его собственные руки не могут дёрнуть за спусковой шнур. Снова команда, и снова молчание. Уже сам командир орудия хочет вырвать шнур из рук застывшего в непонятной нерешительности наводчика, но ближайший к нему немолодой, но крепкий заряжающий просто берёт его за плечо и усаживает рядом с собой на землю.
          Напрасно офицеры с той и другой стороны пытались всяческими способами заставить людей вернуться к боевым действиям. Но натыкались на тяжёлое и вязкое молчание солдат. Они как будто не видели своих офицеров. Все их взгляды были устремлены на таких же, как они, мужиков на другой стороне поля и на лошадь, мирно перепахивающую землю.
        Медленно опускались винтовки, кто-то снимал надоевшую каску, кто-то совсем по старинке вытирал рукавом вспотевшее лицо, совершенно забыв, что это рукав грубой солдатской шинели.
        Наиболее ретивых офицеров, в порыве хватавшихся за оружие, окружали плотной толпой, мягко, но без насилия, обезоруживали и успокаивали.
        Только несколько раз была применена грубость против тех, кто пытался выстрелить в лошадь.
       А лошадь всё шла и шла своим размеренным шагом вдоль борозд, пока вспаханный участок земли не достиг противоположного конца поля – позиций бывшего врага.
         Лошадь остановилась в недоумении. Поле закончилось - дальше идти было некуда. И она снова заплакала. Это громкое протяжное, наполненное горем, тоской и любовью ржание зазвучало скорбным прощальным реквиемом над полем, войну на котором она пусть временно, но сумела зачеркнуть этой свежевспаханной бороздой. Она плакала над своим другом и хозяином мужиком, и над собой, понимая, что больше здесь ей делать нечего. Она выполнила свою работу.
        Лошадь тяжело вздохнула и стала оседать на задние ноги. Всё произошло настолько быстро, что она даже не успела ничего почувствовать. Её большое лошадиное сердце просто не выдержало. Так жестокая война унесла ещё одну безвинную душу.
         Солдаты застыли в оцепенении. Вдруг один ездовой вышел вперёд и пошел вдоль борозды. В руках у него был небольшой мешок с овсом, которым он подкармливал свою лошадь. И горстью стал кидать зерно в эту свежую борозду.
         К нему присоединились и другие солдаты.
         А с противоположной стороны им навстречу двинулись другие такие же «сеятели». Тоже без оружия.
         Так случилось ещё одно «братание» на фронте.
          На следующий день и той, и другой противоборствующей стороне пришли приказы от своего командования о смене позиций.
          И то, и другое командование долго решало, что делать с солдатами, участвовавшими в братании. Решили: под трибунал не отдавать, а объяснить произошедшее применением противником специальных отравляющих веществ, воздействующих на психику.
        А лошадь солдаты похоронили посередине поля. И её могила стала символом ничейной земли, где остановилась война.