Зарубки

     Дом расселяли третий год, и все давно разъехались, кроме Клавдии Михайловны с пятого и одного алкоголика с первого, которому было всё равно.

     Клавдия Михайловна держалась не из вредности. Ей дали квартиру в новом районе, хорошую, с лифтом и большой лоджией. Дочь приезжала, показывала фотографии на телефоне, говорила: мам, ну ты посмотри, там кухня двенадцать метров. Клавдия Михайловна смотрела и говорила: красиво.

     И не ехала.

     — Мам, — говорила дочь. — Ну объясни ты мне по-человечески.
     — Да что объяснять. Тут привыкла.

     Это была неправда, но правду она объяснить не умела. Правда была в том, что в этой квартире умер Коля, её муж, и она до сих пор иногда разговаривала с ним вслух, когда чистила картошку. В новой квартире Коли не было. Она туда съездила один раз, походила по пустым комнатам, постояла на этой самой лоджии — и поняла, что там его нет и не будет, потому что он не знает адреса.

     Глупость, конечно. Она сама понимала, что глупость. Но переехать от этого не становилось легче.

     ***

     Сын приехал в августе. Сын жил далеко, в другом городе, и приезжал раз в год, и Клавдия Михайловна каждый раз говорила соседкам: у Саши работа, он не может чаще, — как будто её кто-то обвинял.

     Он позвонил из машины, снизу:
     — Мам, я тут. Открывай.

     Домофон не работал третий год. Она спустилась сама, все пять этажей, держась за перила, и внизу, в темноте подъезда, где вместо лампочки торчали провода, обняла его и сразу сказала:
     — Ты похудел.
     — Я не похудел, мам.
     — Похудел, похудел.

     ***

     Он пробыл четыре дня.

     Вымыл ей окна — она просила ещё весной и потом говорила, что не просила. Починил кран. Съездил в собес, поругался там за неё, вернулся злой и довольный.

     На третий вечер сели ужинать, и он сказал:
     — Мам. Давай так. Я в субботу нанимаю газель, мы грузим, и ты живёшь в новой. Всё. Я не могу больше про это думать.
     — Саш.
     — Тут отключат отопление. Уже трубы срезают в соседнем подъезде. Ты понимаешь, что будет зимой?
     — Понимаю.
     — И?

     Она посмотрела в тарелку и сказала:
     — А косяк?
     — Что? 
     — Косяк в коридоре. Вы с Ленкой. Зарубки-то как?

     Саша молчал секунд десять.

     Там, в коридоре, на дверном косяке, действительно были зарубки. Коля делал их каждый год в сентябре, первого числа, перед школой. Ставил детей босиком, прижимал книжку к макушке и чиркал ножом. Потом подписывал карандашом: «Саня, 1 кл.», «Лена, 3 кл.». Верхняя была Сашина, за девятый класс, и после неё он вымахал ещё на семь сантиметров, но отец уже болел, и стало не до того.

     — Мам, — сказал Саша осторожно. — Ну я сфотографирую.
     — Сфотографируй, — согласилась она. — Конечно.

     И он понял, что дело не в фотографии, и что спорить бессмысленно, и что он ничего не может сделать. И разозлился — на неё, на себя, на этот дом, на отца, который умер и оставил ему это всё.

     Он вышел на балкон и там долго стоял.

     ***

     Утром в субботу он поднялся в шесть.

     Клавдия Михайловна услышала возню в коридоре и вышла. Сын сидел на корточках у двери, в старых отцовских перчатках, и работал ножовкой по дереву.

     — Саш! — сказала она. — Ты что?!
     — Тихо, мам.
     — Ты же дверь!
     — Дверь останется. Я косяк.

     Он пилил аккуратно, долго, часа полтора, отступив сверху и снизу. Клавдия Михайловна стояла рядом и всё говорила: да не надо, да ты что, да кто ж так делает, — и не уходила, и не мешала.

     Потом он выдернул гвозди, снял со стены длинную деревянную доску — метр восемьдесят, вся в старой краске, — и положил на пол.

     Все зарубки были на месте. И карандашные подписи отцовской рукой, выцветшие, но читаемые.

     — Вот, — сказал он и вытер лоб. — Поехали.

     Клавдия Михайловна села на табуретку в коридоре и заплакала — первый раз за все три года этого расселения. Плакала некрасиво, в кулак, как плачут старые женщины, которым стыдно.

     Саша сидел рядом на полу и держал её за руку и ничего не говорил, потому что говорить было не надо.

     ***

     Газель приехала в одиннадцать.

     Грузили долго. Оказалось, что вещей в два раза больше, чем казалось: банки, банки, банки, ковёр, стиральная доска зачем-то, санки Ленкины, тумбочка, которую мать не отдала, хотя у неё отваливалась дверца.

     Соседка с четвёртого — бывшая соседка, приехала специально попрощаться — стояла у подъезда и командовала, как это делают женщины, которые ничего не несут.

     Последним Саша вынес доску косяка. Нёс на плече, и шофёр спросил:
     — Это что, батя?
     — Это метр восемьдесят два, — сказал Саша. — Осторожно, не поцарапай.

     ***

     В новой квартире он в тот же вечер приложил доску к дверному проёму в коридоре. Она не подошла — новые двери были шире, и доска вставать не хотела.

     Тогда он просто прибил её к стене. Рядом с проёмом, вертикально, снизу вверх.

     Отошёл, посмотрел.

     — Криво, — сказал он.
     — Нормально, — сказала Клавдия Михайловна.

     Она подошла и провела пальцем по самой нижней зарубке. Там было написано отцовским почерком: «Лена, 1 кл.» — и дата.

     — Надо же, — сказала она. — Какая была маленькая.

     Потом дотронулась до верхней, до Сашиной.

     — А ты вон вырос.
     — Вырос, — сказал Саша.

     Они постояли молча.

     — Знаешь, — сказала Клавдия Михайловна вдруг совершенно спокойным, обычным голосом. — Я тут, пожалуй, поживу. Тут ничего.

     И пошла на кухню ставить чайник, потому что чайник надо было ставить, а всё остальное уже как-нибудь.

     ***

     Дом снесли в октябре.

     Саша узнал по фотографии в чате бывших жильцов: груда бетона, экскаватор, и кусок стены с чьими-то обоями — синими, в ромбик, — торчащий вверх.

     Он посмотрел и закрыл телефон.

     А вечером позвонил матери — просто так, без повода, чего не делал никогда.

     — Мам, ты как?
     — Да что мне сделается. Я тут в поликлинику записалась, тут рядом, представляешь, три минуты идти.
     — Хорошо.
     — Саш. А ты чего звонишь-то?

     Он помолчал и сказал:
     — Да ничего. Соскучился.

     На том конце стало тихо.

     — Ну вот, — сказала она наконец. — Дожила.

     И засмеялась, и он услышал, что она вытирает глаза...