Оборотень и девочка

В чаще старого елового бора, где мох свисает с ветвей седыми бородами, а папоротник по весне вырастает выше человеческого роста, жила-была девочка по имени Луша. Жила она не в высоком тереме и не в пряничном домике, а в уютной землянке на берегу лесного ручья вместе со своей бабушкой Аграфеной.

Бабушка была лучшей знахаркой на три деревни вокруг. К ней приходили лечить застарелый кашель, вправлять спины после сенокоса и снимать сглаз с захандрившей коровы. Луша во всем помогала старушке: разбирала пахучие травы, заваривала целебные чаи из смородинового листа и сушила на печи подовые яблоки.

Но был у бабушки один строгий наказ, который Луша знала с тех пор, как научилась ходить:
— Запомни, внученька, — говорила Аграфена, помешивая ложечкой мед в липовой чашке, — как только первая пороша выпадет, до самого весеннего половодья ставни мы закрываем засовом еще до заката. И что бы ты ни услышала за окном — хоть песню ангельскую, хоть голос матушкин — носу наружу не кажи. Поняла?
Луша кивала. Ей казалось это странным, ведь лес они знали как свои пять пальцев, и страшнее кабана или оголодавшего волка зверя там отродясь не водилось.

В ту осень первый снег выпал рано, рыхлый и мокрый. Он укрыл землю пушистым одеялом, приглушив все звуки. В тот вечер бабушка ушла на дальний край болота за клюквой, которая под первым морозцем становится сладкой, как сахар.

Смеркалось быстро. Луша зажгла лучину, села прялку крутить. И вдруг слышит снаружи — топот. Тяжелый, частый, будто кто-то огромный бежит по мерзлой земле, да дышит так тяжело, что пар столбом стоит. Подбежало существо прямо к их землянке, поскребло когтями толстую дубовую дверь — скрежет такой пошел, что мурашки по спине побежали. А потом уткнулось носом в щель между бревнами и втянуло воздух с таким громким сопением, что огонь в лучине затрепетал.

Луша замерла, вцепившись в веретено. Сердце колотится где-то в горле. А зверь (потому что человеком это быть никак не могло) снова заговорил. Голос у него был низкий, хриплый, полный тоски:
— Пахнет травами… медом пахнет… Бабушка Аграфена, пусти погреться. Замерзаю я. Сил нет больше выть на луну в одиночку.

Девочка чуть не вскрикнула. Зверь знал имя ее бабушки! Она подбежала к двери, прижалась к ней ухом.
— Кто ты? — спросила она дрожащим голосом. — Уходи подобру-поздорову! Бабушка не велела открывать.
— Я не вор, дитя, — ответил голос за дверью, и в нем послышались слезы. — Я горе луковое. Сосед ваш, кузнец Прохор. Не признал разве? Третий день луна полная, третий день мне спасения нет. Превращаюсь, кожу рвет, разум туманит. Дай лапу свою сквозь щелочку просуну, сама увидишь, что не обманываю.

Луша испугалась пуще прежнего, но любопытство взяло верх. Да и жалко ей стало невидимого соседа. Приоткрыла она тяжелую дверь ровно на два пальца. Из темноты тут же протиснулась огромная, покрытая густой бурой шерстью лапища. Но Луша смотрела не на шерсть. Она смотрела повыше, на широкое запястье. Там, точно над синими прожилками вен, синела старая татуировка — маленький якорь, неумело наколотый суровой иглой. Такой якорь был только у кузнеца Прохора, он им очень гордился, говоря, что держит его жизнь крепко, как цепь лодку.

— Охти, батюшки! — ахнула Луша. — Дядька Прохор?!
— Тише ты, крикуха, — рыкнул зверь, и из круглых желтых глаз скатились две крупные человеческие слезы. — Закрывай скорее, пока совсем зверем не стал. Чувствую, сейчас хребет хрустнет.

Луша, забыв страх, бросилась задвигать тяжелый брус. Внутри, при свете очага, она увидела огромного волка. Стоял он на задних лапах, сгорбившись под низким потолком, голова почти касалась черных от копоти балок. Шерсть стояла дыбом, бока ходили ходуном.

— Садись к печке, дядька, — деловито сказала Луша, доставая из сундука самое большое льняное полотенце. — Сейчас я тебя оботру, а то с шерсти на пол течет. Бабушка говорит, когда жарко и мокро, болезнь выходит. Может, и твоя выйдет.
— Глупышка, — прохрипел Прохор, послушно опускаясь на толстый березовый чурбак. От жара печи шерсть на его боках начала куриться паром. — Это не хворь, это проклятие наше родовое. Дед мой в полнолуние овец таскал, отец деревню пугал, вот и меня догнало. Как луна круглая станет — всё, прощай человеческий облик. Бегу в самую глушь, чтобы никого не порвать. А сегодня запах сдобы твоей учуял через весь бор… Слабость моя. Ноги сами принесли. Если б не твой голос, выл бы я сейчас на поляне, небеса грыз.

Луша зачерпнула ковшом воды из кадки, разбавила кипятком из самовара, добавила туда сухих листьев мяты и каплю меда. Протянула кружку оборотню.
— На, пей. Мята успокаивает.
Прохор взял кружку огромной лапой. Его пальцы — длинные, узловатые, с черными звериными когтями — едва не проломили глину. Но пил он аккуратно, по-человечески, далеко высунув длинный розовый язык, чтобы не обжечься.
— Спасибо, свет-Лушенька, — сказал он уже тише. — Добрая ты. Другой бы вилами встретил или святой водой плеснул.
— Так ведь ты ж нас никогда не трогал, — удивилась девочка. — Ты весной прошлогоднюю Малашку-кормилицу нашу из трясины на рогатине вытащил, когда она оступилась. Мы тебе всегда краюху хлеба с солью на старый пень клали. Разве ж можно своего спасителя бояться?

Они проговорили полночи. Прохор рассказывал, каково это — чувствовать мир звериным носом, слышать, как мышь под землей зернышко точит, и видеть в темноте лучше, чем днем. Рассказывал, какая горькая эта волчья доля: хочется подойти к костру путников песни петь, а сам только и можешь, что из кустов смотреть, пугая лошадей. Хочется девушку за руку взять, а возьмешь — рукавицу вместе с кожей снимешь.

Луша слушала, расчесывая гребнем свалявшуюся шерсть на его загривке.
— А знаешь что, дядька Прохор? — вдруг сказала она. — Волк ведь тоже Божья тварь. Бабушка говорит, в лесу зря никто никого не ест, всё для равновесия нужно. Раз уж луна тебя мучает, давай я тебе дело найду. Чтобы ты не просто выл, а пользу приносил.
— Какую ж мне теперь пользу? — вздохнул кузнец, кладя огромную голову девочке на колени. — Лапы у меня, вон, какие. Только ямы копать.
— А мы зимой тропы в снегу плохо топчем, — хитро прищурилась Луша. — До дальней пасеки идти — сугробы по пояс. А ты здоровый, пробьешь нам дорогу. Будешь нашим зимним почтальоном. Письма носить, гостинцы. Бабушка тебе за это целую торбу своих пирогов с вязигой соберет. Станешь самым толстым и добрым волком во всей губернии!

Прохор впервые за ночь тихо, басовито рассмеялся. От смеха его большая грудная клетка заходила ходуном, а в уголках желтых глаз собрались добрые морщинки.
— Ну и плутовка ты, Лушешка. Уговорила. Быть мне вашим серым курьером. Только условие одно: никому в деревне ни слова. Люди злые, страха в них много, понимания мало. Узнают — придут с осиновыми кольями.
— Могила! — поклялась Луша, хотя внутри у нее всё пело от радости.

К четырем утра луна пошла на убыль. Прохор начал беспокойно ерзать, хвататься лапами за голову. Шерсть на его теле стала редеть, проваливаясь внутрь, морда укорачиваться, превращаясь в заросшее бородой лицо. Через полчаса на чурбаке сидел бледный, исхудавший мужик в одних портах, мелко дрожащий от холода и слабости.

— Совсем пустой я, — прошептал он. — Три дня не ел ничего.
Луша мигом накинула ему на плечи свой тулуп, сунула в руки горячую картофелину и крынку козьего молока. Пока Прохор жадно ел, она достала из-под лавки большой моток крепкой пеньковой веревки.
— Вот, возьми, — сказала она. — Повяжи на шею. Это чтоб знать, что ты — наш, деревенский. Свой. Ни один охотник не тронет.
Прохор надел на себя веревку, завязав концы надежным морским узлом. Посмотрел на девочку долгим, благодарным взглядом, молча кивнул и растворился в предрассветных сумерках.

Вернулась бабушка Аграфена под утро, румяная, вся в снегу, с полным коробом ледяной рубиновой ягоды. Увидела открытую дверь, перевернутый чурбак, сырое полотенце на полу и спящую за столом внучку, положившую голову на руки.
— Свят-свят, — перекрестилась старушка. — Никак впустила?
Она подошла к столу, поправила платок на голове девочки и заметила на столешнице забытый деревянный гребень. Зубья его были густо забиты жесткой бурой шерстью. Аграфена взяла гребень, посмотрела на него, затем перевела взгляд на умиротворенное лицо Луши. Старушечьи губы дрогнули в улыбке. Она ничего не сказала, лишь тихонько прикрыла ставни и подложила дров в медленно угасающую печь.

С той зимы жизнь изменилась. По ночам, когда деревня засыпала, к окнам иногда подходил огромный серый зверь. Он не скребся и не выл. Он просто оставлял на крыльце то потерянную кем-то варежку, то связку сухой рыбы для кота Митрия, то букет замерзших, но удивительно красивых алых ягод шиповника. А утром жители находили на утоптанном снегу широкие следы огромных лап, перехваченные поперек тонкой веревкой. Все понимали: это дядька Прохор ночью берег их сон, расчищая путь сквозь метель. Никто его больше не боялся. Ведь если есть друг, способный удержать свою человечность даже с волчьими клыками, значит, никакой полной луны бояться не стоит.