Пробный шар

Зинаида Полозова, тридцатипятилетняя, хрупкая, совсем не филологического вида кандидат наук, привезла в таежное село Кружилиху восемь студенток-активисток фольклорного кабинета. До этого она, нервничая, подгоняла с ремонтом флегматичного парня из радиомастерской, хлопотала о билетах на поезд, доказывая сначала кассиру, а затем - начальнику вокзала, что все места должны быть рядом, что она за девочек отвечает головой, но перед ней разводили руками и напоминали, что июнь - пора отпусков и каждому хочется получить свое.
Отчаявшись, позвонила отцу своего бывшего горе-выпускника, тот неожиданно охотно отозвался помочь и, пользуясь случаем, сообщил, что сын его теперь заведует отделом в администрации и что ему будет приятно узнать о звонке своего любимого педагога. Благодарная Зинаида пролила приличную порцию телефонной патоки на гордую родительскую голову, морщась и проникаясь отвращением к себе. Но в этот же день билеты в намеченную сторону, на ближайшее число и скорый поезд были у нее в кармане, и Зинаида махнула рукой на все. Главное сейчас - поскорее сбежать в медвежий угол.
Потом взялась тревожить девочек, просила их не опаздывать, непременно положить в чемоданы теплые вещи, крем от комаров, маленькую аптечку, поласковей проститься с родными, не очень желающими этой поездки. Наконец, протрясясь по долгой дороге, пересаживаясь с поезда на попутку, а затем на телегу, экспедиция оказалась  среди буйной зелени, у огромного озера с темной, от большой глубины, водой, среди деревянных домов, то вознесенных резными окнами над землей, то вросших ими же до подоконника, но еще крепких и надежных.
Никогда раньше они здесь не бывали и потому, побросав чемоданы чуть ли не у крыльца, девчонки помчались к воде, а она вошла в отведенную ей «персональную» избушку стариков Вяловых и притулилась к косяку двери.
Была она в том нехорошем, взвинченном, почти истерическом состоянии, когда хочется отвернуться от всего белого света, забыть прошлую жизнь совсем, с ее раздражающими душу большими и малыми неприятностями, или, уткнувшись в подушку, разреветься и, опустошенной, но и облегченной, выйти на тропинку и шагать, шагать куда-нибудь, замечая лишь зелень деревьев, травы да голубое небо среди вершин.
Ни того, ни другого Зинаида сделать не могла, потому и стояла, грустная и тихая, поджидая со двора хозяйку - первую на селе песенницу бабку Агафью, которая задержалась в курятнике, чтоб навести там порядок: больно рассорились две несушки, чуть про свое извечное дело не позабыв.
Стояла, думала о том, что надо набраться сил и взяться жить сначала, переиначив многое, сменив характер свой и привычки, дать отдохнуть уставшей душе и не мучить ее больше сомнениями, не копаться в ней опытным следователем, уйти с головой в свое любимое дело - только оно поможет ей теперь  выстоять. Только оно.
Когда хозяйка, вытирая цветным передником свои пухлые, в прожилках, руки, провела гостью в горницу и, объяснив, как и чем здесь пользоваться, пошла греметь на кухню посудой, Зинаида достала из чемодана тетрадь и села за стол у небольшого окошечка с кружевными занавесками. Ей вздумалось тотчас же, без промедления, написать письмо домой и отправить с попутным человеком завтра же утром, тем самым отрезав все пути к отступлению, к прежней своей жалости, а значит - и к прежней жизни, от которой сбежала сюда, в глухомань, пока на месяц, а там и - навсегда.
«Алексей! - написала Зинаида решительно и крупно. - Давно пора мне было тебе сказать все, что скажу теперь: мы должны с тобой расстаться». Написала и закусила губу. Следующие слова не складывались в предложения, лишь разрозненно метались в мозгу. Зинаида подперла ладонью подбородок и засмотрелась в окно. Там она ничего, конечно, не видела, а смотрела и думала о своем. Не сложилась у них с Алексеем жизнь, ну совсем не сложилась. Были бы дети, все иначе шло бы в их жизни. За заботами не появилось бы лишней минутки, чтоб так пристально, въедливо вглядываться друг в друга, так ревниво отмечать смену настроения, нахмур бровей, просто - усталость от каждодневного общения. Это Зинаида понимала отлично. Но знала она еще и другое: тревожило отсутствие детей и ее, и Алексея лишь первый десяток лет. Потом смирились оба, занялись каждый своим и, кажется, успешно. Она защитила кандидатскую, Алексей добился первой персональной выставки. Но жизнь от того счастливой не стала. Почему? Зинаида сощурила глаза, и уходящее на покой вечернее солнце раздробилось на множество разноцветных лучей. Да потому что кто-то из них однажды бросил вызов и получил недобрый ответ. Было это без слов сначала, потом грянула фраза: «Мне нужны условия для работы, пора бы понять это!» - «Мне они нужны не меньше твоего!» - было ответом.
Какая разница, кто первым это объявил. И она, Зинаида, могла сказать такое в минуты запальчивости, и он, Алексей. Подходили сроки защиты докторской у нее, а работать так, как она это умела раньше, теперь не получалось. От Алексея ждали новых картин, а встать на новую ступеньку, чтоб не повториться, ему не удавалось. Вот и занервничали, заобвиняли друг друга в черствости, в нежелании создать друг для друга те самые условия для творчества, о которых была первая фраза перед раздором. Потом пошло-поехало: «Самые лучшие годы пропали! И все из-за тебя». - «А у меня из-за кого? И тоже - самые лучшие!»
Жизнь делалась с каждым днем невыносимее. На учет стало браться все: походка, долгие разговоры по телефону, звук ложки в стакане, уединенные часы в кабинете: пора бы для другого освободить рабочее место! На людях они еще могли казаться счастливой дружной парой, но дома, как тяжелую, жаркую шубу, сбрасывали этот долг с плеч и становились сами собой. «Я - женщина. Я устаю от беготни по базарам и магазинам, от этих проклятых обедов и стирок!» - «Не мне же заниматься всем этим? У меня поважнее есть дело!» Банально, недостойно, неприлично. Остановиться бы, так для этого нужно сделать шаг к примирению. Но кому? Не ей ли, женщине?
«Мы должны с тобой расстаться, и тогда каждый успеет свое в жизни», - решительно взялась за письмо Зинаида, и когда ее студентки вернулись с озера, потревожив вечернее село звонкими голосами, она уже запечатала его в конверт и сунула под клеенку. До завтра.

Бабка Агафья лишь прикоснулась к спинке кровати, как Зинаида открыла глаза:
- Просила, милая, до солнышка поднять. Вот стояла, думала: зачем до солнышка-то? Делов нет особых у тебя, я знаю. Песни мы в селе поем по вечерам. С утра работы много.
- У вас разлениться недолго. Вон какая перина - спи да спи.
- А и - спи. Кто куда гонит?
- Зарядку надо сделать, потом по лесу побродить.
Бабка Агафья всплеснула руками:
— Это тебе-то зарядку? И так худее моей телки. Но она - дело понятное - хворая...
Зинаида уже натянула яркий халатик, но все еще сидела на кровати.
- Кто бы знал, какая хворая я.
Хозяйка жалостливо посмотрела на Зинаиду, однако от расспросов удержалась и лишь покачала головой: «Надо же так!»
- Душой хворая, - Зинаида то ли улыбнулась, то ли поморщилась. - И так бывает.
За завтраком Зинаида первый раз увидела старика бабки Агафьи - Петра Кирилловича. Поздоровалась, прошла к столу, куда ей указали, и, пока женщина раскладывала по тарелкам еду, успела разглядеть хозяина избы.
Был он невысок ростом, чуть ли не с бабку Агафью всего, морщинист, да так, что и черты лица его - прежнего - угадать было сложно. Зато новый облик виделся четко: густые темные брови над маленькими, близко посаженными глазами, острый, пронизывающий и тут же тухнущий взгляд, яркие, почти детские губы и острые скулы над впалыми щеками. «Надо же, такое необычное лицо! - подумала Зинаида. - Ни с кем не спутаешь».
Бабка Агафья первую чашку густой пшенной каши поставила перед своим стариком. Резкая и решительная с живностью на своем дворе, тут она укрощенно спросила:
- Петь, поди, маловато?
- Будет, - сухо проговорил старик и скоро глянул на Зинаиду. - Гостье подала бы сперва.
- Уж как привыкла, Петь, - пошла к печи бабка Агафья, улыбаясь.
И Зинаиде стало жалко ее. Подумалось, что женщине этой плохо жилось с таким сухарем, нелюдем еще, наверное.
Поели неторопливо. Запили свежим, еще парным молоком. Такого молока Зинаида с прошлогодней экспедиции не пробовала. Где его в городе-то взять? Потом бабка Агафья поставила на стол тарелку земляники. Ягоды были мелкими, но ярко-красными, выспевшими.
- Когда успели собрать? - удивилась Зинаида, зная, который час утра еще шел. Ответил хозяин:
- Знамо - сегодня. Когда ж еще?
И опять улыбнулась старая женщина той улыбкой, по которой можно сразу понять: похвала понравилась ей.
«Странно, - подивилась Зинаида податливости бабки Агафьи. - То ли чем она ему сильно обязана, что каждому слову его рада?»
- Ну, я пошел, пора, - встал из-за стола хозяин, и бабка Агафья согласно кивнула:
- Пора, Петь, пора.
Посуду мыли вместе. Вернее - мыла бабка Агафья, а Зинаида протирала ее льняным полотенцем и носила в горку, которая стояла между комодом и большой кроватью. На этой кровати было, по меньшей мере, три перины и пять подушек, огромных, пушистых. «Господи, как спать на всем этом можно?» - почему-то промелькнуло в голове, но хозяйка поняла взгляд Зинаиды по-своему.
- Шесть лет пух собирала. Теперь Петеньке мягко, не то, что раньше. У вас-то, поди, городских, на досках спать принято?
Зинаида повела плечом:
- Ну почему? Спим на поролоне.
— На чем? - не поняла хозяйка. Зинаида, как могла, пояснила.
- Нет уж, - поджала губы бабка Агафья и вдруг стала привычной, как в первые часы знакомства. Зинаида опять отметила про себя: «С мужем совсем другая. Виновная перед ним, что ли?»
Вечером село собралось у двух огромных кедрачей, что стояли на пересечении центральных улиц, в стороне, правда, у чьего-то забора. Здесь были посеревшие от времени скамейки, пни, доставленные из тайги, от порубки, табуретки и даже гнутые стулья из домов. Собирались надолго, основательно, подходили нарядные, в расшитой одежде, залежавшейся в сундуках, но теперь отглаженной и опять будто новой.
Больше было старух. Чаще всего - сухощавых, высоких, статных. Зинаида отметила про себя: русская порода, настоящая, сибирская. Стариков было по одному на десяток. Но тоже величественные, торжественные. Нет, не оттого что шли явить свой талант, а от природы такие. Это Зинаида хорошо знала: каждый год ездит по селам, убедилась, что это так.
На стариках рубахи были совсем новые. Вышивка сделана недавно, яркими нитками. Красивая вышивка. Зинаида спросила бабку Агафью, к которой присела на минутку рядом:
- Неужели специально вышивали? К нашему приезду?
Бабка Агафья ответила чуть обиженно:
- Да у моего Пети с десяток рубах. И все - недавние.
- Зачем же - десяток? Вышивать вам уже трудно.
- Для мужа - трудно? Что ты, милая?
Не дожидаясь особого приглашения, а как всегда, по вечерам, затянули старухи песню. Плавно потекла она, заставив всех вокруг затихнуть и пригорюниться:
Как по той реке
Волге-матушке
Там плывет, гребет
Легка лодочка...
Зинаида насторожилась: нигде не пели эту песню, не знала ее и она - специалист по русскому фольклору, опытный, как все уже считают, специалист. К женским крепким голосам добавился гул мужских:
На корме сидит
Есаул с багром,
На носу стоит
Атаман с ружьем...
И вдруг все разом замолчали. Через секунду Зинаида услыхала голос Петра Кирилловича. Голос, который можно было сравнить разве только с шаляпинским:
Посредь лодки
Да и бел шатер,
Под шатром лежит
Золота казна,
На казне сидит
Красна девица...
Переглянулись восхищенно ее студентки, которые тоже надели русские сарафаны, сшитые для экспедиций в лучшем городском ателье. Такого голоса они еще не слыхали. Зинаида кивнула им: мол, а кто-то из вас ехать не хотел, говорил: «Чего искать по селам, лучше консерваторию навестить». Здесь оно, слово народное, здесь талант-народный, в глубинках. Не взболтанный суетливым городским бытом, чистый, словно родник!
Пока пел Петр Кириллович, Зинаида успела глянуть на бабку Агафью. Глянула да так и взялась смотреть на нее, пока та не почувствовала глаз Зинаиды. А как повернула к ней голову, Зинаида увидела на щеках бабки Агафьи слезы умиления: так любовалась она своим Петром. Так гордилась сейчас она им.
За ужином бабка Агафья не утерпела, похвалилась Зинаиде:
- Когда молодой был мой Петя, и лицом лучше всех был, и голосом никто с ним спорить не брался. Так-то.
Старик сухо ее остановил:
- Буде лишнее говорить. - И не поглядев ни на кого, вышел в сени. Зинаида вдруг не утерпела и спросила старуху:
- Агафья Андреевна, вы уж не сердитесь на меня, пожалуйста, но мне показалось, что жизнь у вас прошла не очень счастливо с Петром Кирилловичем.
Та даже замерла посреди кухни, только что тарелку из рук не выронила:
- Что ты, милая! Да лучше Пети моего на всем белом свете не сыщешь!
Зинаида улыбнулась ее наивности. Старуха запальчиво проговорила:
- Не сыщешь, тебе говорят! Хоть я сама и не искала другого, но сердцем знаю: лучше Пети нет никого! - И поняв, что не убедила гостью, подсела к краю стола, привалилась к бревенчатой, небеленой стене и долго смотрела на Зинаиду. Потом проронила вдруг: - Ты-то, сама, мужика своего, чую, не празднуешь.
Зинаида не ожидала такого поворота в разговоре и потому лишь плечами пожала в ответ.
- Не празднуешь. - Утвердительно повторила бабка Агафья и добавила: - А зря. Тогда и лада в семье не будет, если женщина поперек старых порядков пойдет.
- Как? - не совсем захотела понять Зинаида.
- А так. - Бабка Агафья выглянула в оконце и, убедившись, что муж ее занят работой в сарае, пояснила: - Думаешь, для чего нас Бог на свет пустил? Женщин-то? Чтоб мудрость на земле не оскудела. Они, мужики наши, детьми были, детьми и останутся, хоть усы, хоть борода у них по пояс отрастет. А мы при них - для мира, для покоя. Хочет того женщина, али нет - она с хитростью вместе рождается. И от нее зависит - злая или добрая хитрость эта будет. Иная может через мужика-то войну затеять, а умная - все утихомирит, все по местам расставит и ясное солнышко в уголок неба привесит: сияй, радуй свет белый...
И еще сказала бабка Агафья:
- Поди думаешь, у нас с Петром Кирилловичем жизнь была помечена пройти без сучка и задоринки? Э-э-э, нет. Все случалось сперва. У него характер и тогда крутой был. Плакала я, уйти хотела. Потом сын первенький родился... У меня и его, и другого - Семена - война отняла...
Зинаида вздохнула, пожалев бабку Агафью.
- Потом я слегла. Думала - все, отжила. Так кто меня выходил, думаешь? Петя мой. Год на руках на солнышко выносил, на поляну нашу с ним любимую, травы сам сушил, завары делал, сидел рядом по ночам, плакал за стеной. Вот как. Могла ли я ему после того малости не простить? А?
Зинаида отвела взгляд в сторону. Бабка Агафья поднялась, собирая остатки посуды со стола:
- Говорят вот другие: коса на камень нашла, мол. Не ужились. А я так думаю: коса эта, значит, с дурной головой была. Чего ей на камень натыкаться? Бери траву, как положено, а себя-то чего попусту тупить об камень-то? Для нужного дела после не сгодится.
И много еще чего сказала бабка Агафья в тот вечер. Не ожидала от нее Зинаида такой женской мудрости, а, услыхав, призадумалась очень. Бродила потом по-над озером и перебирала в памяти всю свою жизнь с Алексеем. И вроде - не такая плохая она оказывалась. По молодости - особенно. Жить не могли друг без друга, скучали в отъездах, подарки к праздникам готовили, слова подбирали, если чего вдруг выяснять приходилось. «Наверное, все пошло к худшему в ту весну, когда я из больницы вышла», - мелькнуло вдруг в голове Зинаиды. Мелькнуло и раскрутилось полотном: случилась беда, Зинаида попала в аварию и, чтоб спасти ее жизнь, врачи заставили Алексея решать - она или ребенок. И Алексей решил: она! Узнала все Зинаида спустя время. Думала — это само собой произошло. Потом мучилась: как жить теперь без детей, для чего жить? Алексей утешал, говорил: все еще впереди. Затем устал утешать, просто молчал. А она злилась: ему-то что! И стало ей казаться, что не может ей муж простить их теперешнего одиночества. Потому так ухватился за картины, за выставки, за почитателей, среди которых девочки с восхищенным взглядом. Назло ему, чтобы доказать свою состоятельность, ушла Зинаида с головой в науку. И - хоть сейчас расставайся, хоть еще немного помучайся.
Бабка Агафья поняла Зинаиду так, как еще никто и ни разу ее не понял. Узнав все, что в жизни у Зинаиды случилось, только руками всплеснула и мало тогда ей оказалось своего Петра Кирилловича - принялась врачевать добром гостью свою. Зинаида не противилась: чего ей, пусть, если нравится. Слушала ее больше из уважения к старости, но свое думать продолжала: не может уже ничего у них с Алексеем сладиться, гора обид наросла за пятнадцать лет общей жизни. Никто ее не разгребет. Вот и теперь: уже три недели она, Зинаида, в отъезде, он знает где жена и письма не пришлет.
А бабка Агафья выбила у нее из-под ног почву:
- Письма ждешь? Какого? Ты же от него ни за что развода потребовала, сама передо мной на днях исповедалась. Ты же мужика по щекам отхлестала, он там, поди, окаменел от обиды. Или злости.
Говорила бабка Агафья тихо, убедительно, и в эти минуты была судьей в последней инстанции для Зинаиды.
И правда, какое письмо? Он молчит и ждет, что она одумается. Наверное, курит ночами у окна, забросил картины, не приглашает друзей. Наверное, похудел и оброс без нее. Когда Алексей обрастает, он всегда похож на больного. Тогда, в больницу, пришел к ней таким же... А картины его прекрасны, он действительно талантлив и ему нельзя мешать творить. Ее дело? Им можно заниматься в любом душевном состоянии. Алексею же необходим покой души. Иначе - краски его перестают слушаться, она это знает.
- Знать-то ты все знаешь, - покачала головой хозяйка после очередного разговора с гостьей, - а как та коса на камень... Эх вы, молодые... - И ушла на крыльцо - из-под ладони высматривать своего Петра Кирилловича, словно до смерти истосковалась за пару часов, пока тот из дома по делу отлучился.
Зинаида же, погруженная в себя, осталась в прохладной комнате, где размеренно тикали большие настенные часы, медленно перемещались на желтых крупных половицах солнечные блики, и затаенно радуясь, осознала, что пробный шар, запущенный ею в гневе, прошел мимо цели, не разрушив их семейного очага. И что очередной срыв ее был запрограммирован лишь обстоятельствами и временем, в котором она живет.
До конца экспедиции оставалось два дня.