Трагедия 1969 года

     (Отрывок из романа «Расовая война»)

     * * *

     Отца Степан Тимофеич потерял, когда ему, Стёпе, было одиннадцать лет. На всю жизнь врезался ему в память тот октябрь 1969 года.[1] Стоял хмурый осенний день. Стёпа возвращался из школы домой по берегу. Море насупилось, позеленело, и в тёмном высоком небе парили белыми точками чайки. Возле одной из байд, прямо у самой воды, мальчишки силками ловили этих самых небесных чаек. Силки были из медной проволоки в виде вертикальной затяжной петли, с палочкой на конце, которую зарывали поглубже в мокрый песок. Под петлёй, как под аркой, клали хамсину. Чайка, завидев с высоты рыбу, пикировала, хватала добычу, но взлететь уже не могла, беспомощно трепыхая крыльями. Высвободив из петли шею бьющейся птицы, ей тут же за спиной сцепляли одно за другое крылья, чтобы не улетела, и в таком виде сажали в стоящую на берегу лодку, по чёрному смолёному дну которой уже переминалось красными лапками с пяток пойманных чаек разных размеров.
     — Зачем вам их столько? — спросил Степан.
     — А так, — ответил конопатый Савка Жадыман, готовя новую затяжную петлю.
     — Отнесу мамке, она надерёт с них пуха в подушку.
     Глядя на беспомощных испуганных птиц, которые только что так красиво парили в высоком небе, Стёпа вспомнил, как когда-то отец сказал, что человек отвечает перед природой за всякую душу, которую сделал для себя подневольной, и что настоящий человек неволить слабых не станет.
     — Отпустить их надо, — сказал Степан.
     — Не ты ловил — не тебе отпускать, — обозвался Мишка Катыка.
     — Могу продать тебе своего мартына, — предложил Савка и ткнул пальцем в голову большой чайки, но тут же одёрнул:
     — Кусается! Ишь, свирепый какой! Давай двадцать копеек.
     — У меня только пять, — и Стёпа вынул из кармана штанов медные пять копеек, которые берёг на субботний киносеанс в клубе.
     — Не, — отмахнулся обладатель мартына.
     — За пятак я и кирлочки не отдам. Стёпа с жалостью посмотрел на птиц, сунул в карман пятак и пошёл своей дорогой. Свернул к амбулатории, прошёл сквозь её кривой дворик, заросший серебристым лохом, и вышел на центральную улицу. Он был уже метрах в ста от дома, как вдруг налетел неистовый шквал, подняв в воздух пыль и опавшие листья, заставив Стёпу прижаться к стене каменного забора. Через минуту-другую ветер внезапно стих. Степан добрался до дома. А дома мать в тревоге: «По радио штормовое предупреждение передали, а наши-то в море, — с тревогой в голосе говорила она. — Не стряслось бы лиха». Отец с утра, ещё до восхода солнца, ушёл с бригадой в море. «Горел», как тогда говорили, план по заготовке рыбы — не поспевали ко Дню Октябрьской революции — и председатель колхоза отправил рыбаков в море на фелюге и двух дубах гундеры ставить: новый ставник должен был выправить ситуацию с планом. Стёпа не понимал, отчего мать волнуется: вон, мальчишки на берегу чаек преспокойно ловят. Тут он подумал, что в копилке у него наверняка будет целый рубль, и он сможет выкупить всех крылатых невольников. Он едва успел переодеть школьную форму, как за окном потемнело и новый неистовый шквал загудел, ударив песком о стёкла. Ветер дул, набирая силу: по двору покатилась собачья будка, что-то лязгнуло вдалеке, и задрожали оконные рамы. Быстро стемнело. Электричества не было; видать, где-то ветром оборвало провод. Мать зажгла керосиновую лампу. Ждали отца, чтобы всей семьёй сесть за стол вечерять. Но отца всё не было. Потом Стёпу отправили спать. Ему было страшно: ветер неистово выл в трубе и заслонка чугунная всё бренчала, не давая уснуть.
     Когда он утром проснулся, за окном всё так же свирепствовал ветер, и мать сидела, опустив голову за столом; она не спала всю ночь. Днём пришёл моторист дядя Ваня с фелюги и сообщил, что дуб, гружёный гундерами, накренило волной, он черпанул воды и пошёл ко дну. Все пятеро, кто был на нём, сгинули в хляби морской. Он виновато успокаивал мать: «Та може и выплыл, глядишь, и объявится». Но старый рыбак понимал: разве выплыть в двенадцатибалльный шторм, когда на тебе фуфайка ватная да тяжёлые сапоги.
      На третий день вода поднялась и море затопило улицу — волны пенились у порогов хат. С амбара, что у пристани, ветром сорвало крышу, а в домах окна наспех забивали досками. И где-то там, далеко в открытом море, ураган со скоростью ветра сорок метров в секунду готовил людям ещё беду. Ночью многометровая нагорная волна шириной более ста километров и высотою четыре метра прошла вскользь берега деревушки и со всей своей мощью обрушилась на мирно спящие рыбацкие посёлки Кубани, унеся сотни жизней. Разрушая дома, коммуникации, дороги, мосты и заводы, волна прошла вверх по реке Кубани на семьдесят километров и подтопила города, хутора и станицы.[4] С той поры прошло почти полвека, и на месте смытых стихией посёлков вновь возвели дома, и живут в них люди, не ведая, что в любой момент трагедия может повториться снова.

_________

     Отрывок занял первое место на литературном конкурсе «История. События» в номинации «Проза».

_________

     Рецензия на отрывок «Трагедия 1969 года» из главы «Казак-язычник» романа Сергея Никулина «Расовая война»

     Отрывок «Трагедия 1969 года» — это не просто эпизод из биографии юного Степана Шумилина, а самостоятельное, пронзительное произведение, в котором документальная точность органично сплавлена с высоким художественным мастерством. Обращение автора к реальным событиям октября 1969 года, когда нагонная волна в Азовском море унесла сотни жизней на побережье Кубани, придаёт повествованию особую достоверность и вес. Сноски, уточняющие исторический контекст, свидетельствуют о глубокой исследовательской работе, проделанной писателем.

     Художественная ткань отрывка выстроена безупречно. Экспозиция — мирный, но тревожный осенний день, мальчишки, ловящие чаек силками, — создаёт ощущение хрупкости и предчувствия беды. Сцена с пойманными птицами выполняет двойную функцию: она характеризует Степана как человека, впитавшего отцовский завет «человек отвечает перед природой за всякую душу, которую сделал для себя подневольной», и одновременно становится символическим прологом к надвигающейся катастрофе. Море, ещё недавно «насупившееся, позеленевшее», вскоре превращается в слепую, безжалостную стихию.

     Кульминация — описание шторма и гибели отца — написана с потрясающей психологической убедительностью. Автор не описывает трагедию напрямую, а передаёт её через детское восприятие: «ветер неистово выл в трубе и заслонка чугунная всё бренчала, не давая уснуть», через тревожное ожидание матери, через страшное известие моториста дяди Вани. Эта сдержанность усиливает эмоциональное воздействие в разы. Финал отрывка, где многометровая волна обрушивается на «мирно спящие рыбацкие посёлки Кубани», а затем автор напоминает, что «трагедия может повториться снова», выводит частную историю на уровень вневременного предупреждения.

     Язык отрывка — точный, образный, лишённый пафоса. Диалоги живые, характеры (Савка Жадыман, Мишка Катыка) выписаны лаконично и ярко. Отрывок по праву был отмечен первым местом на литературном конкурсе «История. События» в номинации «Проза» — это заслуженная оценка прозы, в которой память, боль и мастерство слились в единое целое.

     11 сентября 2026 г.

_________

     Сноски

     [1] В конце октября 1969 года в Азовском море разыгрался шторм.
     [2] Кирлочка — молодая чайка.
     [3] Дуб — большая вёсельная лодка.
     [4] Города Темрюк, Приморско-Ахтарск, Славянск-на-Кубани, посёлки Чайкино, Перекопка, Вербеная, Ачуево, станица Голубицкая и другие.