Человек с портфелем

Часть первая

  В купе поезда Москва—Петушки сидел мужчина лет пятидесяти с портфелем. Портфель был старый, кожаный, с двумя замками, которые никогда не застёгивались. Мужчина держал его на коленях, как держат кошку или ребёнка — бережно, но без особой цели.

  Напротив него сидел я.

  Я не собирался с ним разговаривать. Я вообще не собирался ни с кем разговаривать в этом поезде. У меня была книга — потрёпанный том Достоевского, которого я не читал, а только держал в руках, потому что с книгой в руках меньше пристают с разговорами. Но этот мужчина с портфелем посмотрел на меня так, будто я был его старым знакомым, с которым он не виделся лет двадцать и теперь наконец встретил.

— Вы знаете, — сказал он, — я вот еду и думаю: зачем я вообще открываю рот?

  Я промолчал. Мужчина воспринял это как приглашение.

— Вот смотрите, — продолжил он, подавшись вперёд. — Я сейчас скажу вам что-нибудь. Что-нибудь важное. Например: «Я еду к дочери». И это будет ложь. Не потому что я не еду к дочери. А потому что «еду к дочери» — это не вся правда. Это такая маленькая правдочка, которая притворяется правдой, а на самом деле — ложь. Потому что я еду не просто к дочери. Я еду к дочери, которая меня не ждёт. Я еду к дочери, которая не знает, что я приеду. Я еду к дочери, потому что мне больше некуда ехать. Вот это — правда. А «еду к дочери» — ложь.

  Он замолчал и посмотрел на меня с торжеством, как будто только что доказал теорему.

  Я всё ещё молчал.

— Вы думаете, я сумасшедший, — сказал он. — Это нормально. Все так думают. Но я не сумасшедший. Я просто перестал врать. И знаете, что самое страшное? Когда перестаёшь врать, оказывается, что говорить вообще нечего. Потому что любое слово — ложь.



Часть вторая

  Он откинулся на спинку сиденья и вздохнул так, будто нёс на плечах весь мир.

— Вы когда-нибудь задумывались, почему люди так много говорят? — спросил он. — Вот смотрите. Человек не может быть один. Он видите ли сходит с ума. А почему? Да потому что он не может врать самому себе. Это как смотреть в зеркало и говорить: «Я красивый». А мозг тебе сразу скажет: «Ты урод». И никуда ты от этого не денешься.

  Он постучал пальцем по виску.

— Внутренний диалог. Вот где ад. Ты продолжаешь врать, но самому себе не соврёшь. Пробовали? Я пробовал. Говорю себе: «Всё хорошо». А внутри что-то сидит и хихикает. «Хорошо? — говорит. — Ты посмотри на себя. Ты в поезде Москва—Петушки. У тебя портфель, в котором нет ничего, кроме старой газеты и бутерброда с сыром. Ты едешь к дочери, которая тебя не ждёт. И ты называешь это „хорошо"?»

  Он засмеялся — невесело, коротко.

— Вот и плохо человеку с самим собой. Потому что не соврёшь. Вот он и боится одиночества. Не потому что ему скучно. А потому что остаётся один на один с тем, кто его знает. С собой. А с собой врать не получится.

  За окном мелькали берёзы. Было раннее утро, и мир казался серым, как старая фотография.

— А врать другим, — продолжал он, — и чувствовать себя на коне — это считается чуть ли не самым главным достижением в жизни. Вот смотрите: приходит человек на работу и говорит: «Я вчера такой проект сделал, вы не представляете!» А на самом деле он вчера сидел и смотрел сериал. Но все хлопают. И он чувствует себя на коне. И все врут. Все. И все знают, что все врут. И всё равно врут. Потому что не врать — это самоубийство. Социальное.

  Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы вот сейчас думаете: «Когда он заткнётся?» И это тоже ложь. Потому что на самом деле вы думаете: «А может, он прав?» Но признаться в этом не можете. Потому что признаться — значит соврать. Или не соврать. И то и другое — ложь.



Часть третья

  Я положил книгу на колени. Достоевский смотрел на меня с обложки укоризненно.

— Знаете, что я сделал на прошлой неделе? — спросил мужчина. — Я сидел дома один. Три дня. Никуда не выходил. Телефон выключил. И знаете, что произошло?

  Я покачал головой.

— Ничего, — сказал он. — Ни-че-го. Я сидел и смотрел в стену. И сначала было хорошо. Потому что никто не врёт. Никто не просит соврать. Никто не ждёт, что ты соврёшь. Тишина. Но потом... Потом я начал говорить сам с собой. Вслух. И вот тут началось.

  Он наклонился ближе.

— Я говорил себе: «Ты нормальный». А внутри что-то отвечало: «Нет, ты не нормальный. Ты сидишь один в квартире и разговариваешь со стеной». Я говорил: «Ты справишься». А внутри: «Ты уже не справляешься. Ты просто этого не признаёшь». Я говорил: «Ты хороший человек». А внутри: «Ты вспомни, что ты сделал в девяносто восьмом. Вспомни. Вспомни».

  Он замолчал. В купе было тихо, только стук колёс.

— И тогда я понял, — сказал он тихо. — Я не могу врать себе. Но я могу врать другим. И это спасает. Потому что когда я вру другим, я не слышу тот голос внутри. Он заглушается. Потому что я занят. Я вру. Я на коне. Я герой. А когда я один — я никто. И тот голос говорит мне, что я никто. И это — правда. И от этой правды не спрятаться.

  Он откинулся назад и закрыл глаза.

— Вот почему человек такой разговорчивый, — сказал он. — Потому что он постоянно врёт. А другой его слушает. И в этом — спасение. Потому что пока ты врёшь, ты не один. А пока ты не один — ты не слышишь правду. А правда — это смерть.



Часть четвёртая

  Поезд остановился на какой-то станции. Название было неразборчиво. Мужчина открыл портфель и достал бутерброд с сыром. Сыр был жёлтый, подсохший по краям.

— Хотите? — предложил он.

  Я отказался.

— Правильно, — сказал он. — Не берите. Я бы тоже не взял. Потому что я предлагаю не потому, что хочу поделиться. А потому что хочу показать, что я хороший. А это ложь. Я не хороший. Я просто хочу, чтобы вы думали, что я хороший. И вы это знаете. И я знаю, что вы знаете. И всё равно предлагаю. Потому что так принято. Потому что если не предложить — это невежливо. А вежливость — это ложь, которая помогает жить.

  Он откусил бутерброд и стал жевать, глядя в окно.

— Вот вы сейчас думаете: «Он сумасшедший», — сказал он с набитым ртом. — И это ложь. Потому что на самом деле вы думаете: «А может, он прав? Может, все мы врём? Может, вся жизнь — это ложь?» Но вы не хотите это признавать. Потому что если признать — то что тогда? Тогда надо что-то менять. А менять — страшно. Потому что если не врать — то что останется?

  Он проглотил и посмотрел на меня.

— А останется ничего, — сказал он. — Пустота. Вот что останется. Потому что всё, что мы называем жизнью, — это ложь. Работа — ложь. Семья — ложь. Любовь — ложь. Дружба — ложь. Всё это слова, а любое слово — ложь. Потому что слово не может вместить то, что оно обозначает. Слово «любовь» — это не любовь. Слово «смерть» — это не смерть. Слово «я» — это не я. Всё — ложь.

  Он замолчал и стал смотреть в окно. За окном был лес.



Часть пятая

— Я вам сейчас одну вещь скажу, — сказал он через минуту. — Только вы не смейтесь.

  Я не засмеялся.


— Я знаю, что такое правда, — сказал он. — Правда — это нож. И если ты его достаёшь — ты режешь всех вокруг. А потом остаёшься один. И тогда тот голос внутри говорит: «Ну что, доволен? Ты хотел правды? Вот тебе правда. Ты один. Ты никому не нужен. Ты никто». И это — правда. И от неё не спрятаться. Потому что ты сам её выбрал.

  Он посмотрел на меня.

— Вы понимаете, о чём я? — спросил он.

Я кивнул.

— Нет, не понимаете, — сказал он. — Потому что если бы понимали — вы бы уже не сидели здесь. Вы бы бежали. Или дрались. Или что-то делали. А вы сидите и слушаете. Значит, вы тоже врёте. Себе. И мне. И всем.



Часть шестая

  Поезд ехал дальше. Мужчина с портфелем замолчал. Он смотрел в окно, и лицо у него было усталое, как у человека, который давно не спал.

— Знаете, что я понял? — сказал он вдруг. — Я понял, что научиться не врать себе и другим — вот главное в жизни. И тогда наступает гармония и порядок.

  Он посмотрел на меня.

— Но это невозможно, — сказал он. — Понимаете? Невозможно. Потому что любое слово — ложь. Даже это. Даже то, что я сейчас говорю. Это ложь. Потому что я не могу сказать правду. Потому что правда — это не слова. Правда — это тишина. А тишина — это смерть. И вот мы и мечемся: между ложью, которая жизнь, и правдой, которая смерть. И нет выхода. Никогда.

  Он замолчал.

— Вот почему я разговорчивый, — сказал он тихо. — Потому что пока я говорю — я живу. А когда замолчу — умру. Вот и всё. Вот и вся правда. Которая тоже ложь. Потому что я не могу её сказать. Я могу только говорить о ней. А это — ложь.

  Он замолчал окончательно.



Часть седьмая

  Поезд подъезжал к Петушкам. За окном были серые дома, серые заборы, серое небо.

  Мужчина с портфелем встал. Он поправил пальто, взял портфель и посмотрел на меня.

— Ну вот, — сказал он. — Мне выходить. Спасибо, что выслушали.

  Я кивнул.

— Вы думаете, я сумасшедший, — сказал он. — И это ложь. Потому что вы думаете: «А может, он прав?» Но не признаетесь. Потому что если признаетесь — придётся что-то делать. А делать ничего не хочется. Хочется сидеть и слушать. И врать. И жить. Потому что жить — это врать. А не врать — это умереть.

  Он пошёл к выходу. У двери он обернулся.

— Знаете, что самое смешное? — сказал он. — Я ведь и сейчас вру. Я не еду к дочери. У меня нет дочери. Я просто еду. Куда — не знаю. Зачем — не знаю. Я просто придумал эту историю, чтобы вам было интересно. Чтобы вы слушали. Чтобы я не остался один. Потому что если я останусь один — я услышу тот голос. А он скажет мне правду. А правда — это то, что я никто. И тогда мне конец.

  Он засмеялся.

— Вот и всё, — сказал он. — Вот и вся моя жизнь. Ложь, которая спасает от правды. И правда, которая убивает. И выбор между ними. Которого нет. Потому что выбор — это тоже ложь. Потому что выбирать не из чего.

  Он вышел.



Часть восьмая

  Я остался один в купе. Поезд поехал дальше. За окном мелькали берёзы, дома, заборы.

  Я посмотрел на книгу. Достоевский смотрел на меня с обложки. Он знал.

  Я закрыл глаза.

  И тут я услышал голос. Не мужчины. Не свой. Какой-то другой. Он говорил тихо, но отчётливо:

«Ты слушал его и думал, что он сумасшедший. И это ложь. Потому что на самом деле ты думал: "А может, он прав?" Ты думал: "Может, и я вру? Может, вся моя жизнь — ложь?" И ты не хотел это признавать. Потому что если признать — надо что-то менять. А менять страшно. Потому что тогда придётся остаться одному. С собой. А с собой не соврёшь. И ты это знаешь. И поэтому ты сидишь и молчишь. И делаешь вид, что ты не он. Но ты — он. Ты точно такой же. Ты врёшь. Ты боишься. Ты бежишь. И ты никогда не остановишься. Потому что остановиться — значит умереть».

  Я открыл глаза.

  В купе никого не было.



Часть девятая

  Я вышел на следующей станции. Не знаю, как она называлась. Я просто вышел. Потому что не мог больше ехать.

  Я стоял на перроне и смотрел, как поезд уезжает. Он становился всё меньше и меньше, пока не исчез совсем.

  И тогда я понял.

  Тот мужчина с портфелем — это был я. Не в смысле «я — это он». А в смысле: он был мной. Я был им. Мы все — это он. Мы все сидим в купе своей жизни и врём. Врём другим, врём себе. И не можем остановиться. Потому что остановка — это смерть.

  Но тут произошло то, чего я не ожидал.

Я стоял на пустом перроне, и вдруг мне стало легко. Не потому что я понял что-то важное. А потому что я перестал понимать. Я просто стоял. И молчал. И в этом молчании не было голоса. Не было правды. Не было лжи. Было просто молчание.

  И я подумал: а может, это и есть гармония? Не когда ты не врёшь. А когда ты не говоришь вообще. Когда ты просто есть. Без слов. Без мыслей. Без себя.

  Я стоял так минуту, две, пять. Не знаю, сколько. Время исчезло. Исчезло всё. Осталось только дыхание. Только ветер. Только небо.

  А потом я услышал голос.

  Не внутри. Снаружи.

— Мужчина, вы что тут стоите? — спросила женщина с сумкой. — Поезда больше не будет. Следующий только утром.

  Я посмотрел на неё. Она была старая, усталая, с сумкой, в которой лежали продукты. Она смотрела на меня как на сумасшедшего.

  И я сказал:

— Спасибо.

  Она удивилась.

— За что?

  Я хотел сказать: «За то, что вы меня вернули». Но не сказал. Потому что это было бы ложью. Потому что я не знал, куда она меня вернула. И вернула ли вообще.

  Я просто улыбнулся и пошёл прочь.

  В этот момент я понял: любое слово — ложь. Но молчание — тоже ложь. Потому что молчание — это тоже выбор. А выбор — это ложь. Потому что выбирать не из чего.

  И тогда я засмеялся. Впервые за долгое время. Просто так. Без причины.

  Нет никакой правды. Нет никакой лжи. Есть только жизнь. Которая идёт. И которую не остановить. Ни словами. Ни молчанием. Ничем.

  И это — единственная правда. Которая тоже ложь.

  Потому что любое слово — ложь.

  Даже это.

  Даже то, что я сейчас говорю.

  Даже то, что вы сейчас читаете.

  Всё — ложь.

  И это — хорошо.

  Потому что если всё — ложь, то можно жить. Потому что не надо искать правду. Потому что правды нет. Есть только жизнь. И слова. И ложь. И люди. Которые врут. И слушают. И живут.

  И я пошёл домой. Не зная, где он. Не зная, зачем. Просто пошёл.

  А поезд уехал.

  И мужчина с портфелем уехал.

  И я уехал.

  Хотя никуда не уезжал.

   Потому что уехать нельзя. Потому что везде — ты. И от себя не уедешь. Ни в Петушки. Ни в Москву. Никуда.

  Вот и всё.

  Вот и вся история.

  Которая тоже ложь.

  P.S. Если вы дочитали до конца — значит, вы тоже врёте. Потому что на самом деле вам не было интересно. Вы просто хотели узнать, чем всё закончится. А это — ложь. Потому что ничего не заканчивается. Никогда.