Моя мозаика

Моя мозаика
Заметки читателя поэзии

Харченко Вячеслав Анатольевич. Родился в 1971 году в Краснодарском крае. Закончил МГУ им. Ломоносова. Проза и стихи печатались в журналах Новый мир, Знамя, Октябрь, Арион, Волга и др. Автор десяти книг прозы и стихов. Живет в Алуште. harchenko_slava@mail.ru

Оглавление
Предисловие 2
Игорь Меламед 2
Федор Сваровский 4
Дмитрий Воденников. 7
Евгений Бунимович 9
Владимир Гандельсман 12
Андрей Вознесенский 13
Инна Кабыш 15
Вера Павлова 17
Дмитрий Мельников 19
Николай Звягинцев 22
Ольга Ермолаева 25
Валерий Лобанов 26
Александр Анашевич 29
Алексей Тиматков 31
Ольга Рычкова 33
Глеб Шульпяков 35
Ольга Родионова 38
Алексей Парщиков 40
Лена Исаева 41
Алексей Рафиев 44
Андрей Чемоданов 49
Александр Еременко 53
Владимир Вишневский 55
Игорь Губерман 57
Дмитрий Веденяпин 58
Инга Кузнецова 60
Роман Ненашев 60
Заключение 61


Предисловие

Это книга заметок о впечатлениях от чтения стихов. Как, правило, я пишу о поэтах, которых сам видел или слышал вживую. Хотя иногда пишу и о тех, кого ни разу не видел и не слышал. За 35 лет жизни в Москве до удаления в провинцию я был знаком со многими поэтами и теперь могу об этом рассказать. О многих я уже писал в своей книге «У горы Волошина», но видимо, не все рассказал, что хотел, поэтому и решил снова вернуться к этой теме.
В каждой главе я стараюсь приводить любимые стихи этого поэта, чтобы читатель вместе со мной мог разделить удовольствие.
Иногда я упоминаю своих друзей. Как правило обо всех них я рассказал уже в книге «У горы Волошина».

Игорь Меламед

Странно, что об Игоре Меламеде я узнал только пять лет назад, потому что по большому счету Меламед настоящий сетевой автор, в том понимании, которое я вкладываю в это понятие, например, в книге «У горы Волошина». Узнал я о нем от Саши Барбуха, хотя, например, в круг Меламеда входили Елена Генерозова и Дарья Еремеева, которых я довольно хорошо знаю. Меня может простить только то, что Меламед очень часто печатался под масками. Вон сколько клонов или по-научному гетеронимов:
Сёма Штапский, Артур Дручинский, Иосиф Фурц-Беленький, Игорь Чериба, Абрам Трембач-Дехтярь, Антон Мисурин, Ирина Перетц, и все они сетевые родственники и литераторы со сложными семейными отношениями, ведущие непримиримую борьбу с графоманами и литературными тунеядцами и бездарностями.
По количеству клонов могут сравниться только Саша Анашкин и Юра Ракита, хотя, конечно, масштаб дарования не идет ни в какое сравнение. Я не удивлюсь, что даже Максим Амелин, который описал их в своей книге, обнаружил не всех.
Выдуманный мир, который для настоящего поэта реальнее реальности. Добро пожаловать в сеть нулевых, которая теперь практически утратила свою анонимность, и появление второго Меламеда невозможно.
А еще он от лица своих клонов печатался в Новом мире. Просто фантастика. Русский Фернандо Пессоа. Это чем-то мне напоминает Леонида Делицына и его литературную сетевую премию Тенета. Он мог выдумать жюри, включить в жюри выдуманных литераторов и самостоятельно отвечать на письма реальных участников от лица выдуманного жюри. Благородные безумцы нулевых, которые только и могут творить великую русскую литературу. Кажется серьезный Вавилон именно из-за этого и поссорился с Делицыным. Существует такое устойчивое мнение, что все сетевое пропадает, потому что меняются протоколы, языки программирования и совместимость нового и старого программного обеспечения. Поэт должен печататься на бумаге, но если поэт выдающийся, как Меламед, то филолог и без бумаги придет в сеть и все досконально изучит. Трагедия и судьба Меламеда известны (он был прикован к постели), стихи сейчас все напечатаны. Не поленитесь, поищите. Клоны я тоже привел, поэтому я не буду приводить его стихов. Я его не знал, а за меня всю работу сделали филологи.
Хотя один приведу.

ИЗ БЕССОННИЦЫ

2.
Я помню: так же ветер завывал
в такую ж ночь – ни звезд, ни Божьих знаков.
Я собственное имя забывал
во сне – и называл себя Иаков.
И снилось мне, что это – сон навек
и никогда не будет пробужденья.
Всю ночь я колыхался, как ковчег,
на волнах отчужденья и забвенья.
И было пробуждение. И явь,
казалось, в окнах светом брезжит утло.
Но как преодолеешь море вплавь? –
То был лишь сон, в котором снилось утро.
Там, в этом сне, я тихо умирал.
И сам себе я снился пятилетним.
И снег летел безмолвно, наповал,
и падал с неба лебедем балетным.
Меня куда-то с хлопьями несло.
Умершие со мной играли дети.
И календарь не помнил про число.
И ночь не вспоминала о рассвете.
Я умирал на гребне января,
и холод, наступивший наконец-то,
все окна в доме настежь отворя,
увел меня в пожизненное детство…


У гетеронима Меламеда - Антона Мисурина - есть стих, по своей значимости и боли сравнимый с известным стихом Бродского, но так как я считаю, что я живу в период глубочайшей трагедии единого великого этноса, то приводить его здесь не буду. Хотя он и выложен на стихах.ру.

Федор Сваровский

В 2008 году на Волошинском фестивале читал свои рассказы Саша Соколов, поэтому его выступление заслонило другое необычайное событие, масштаб которого можно понять только через 18 лет. Данил Файзов и Юрий Цветков привезли из Москвы свой поэтический проект «Полюса», в рамках которого выступал Федор Сваровский. Сваровский на тот момент мне был известен удивительным циклом «Все хотят быть роботами», который и сейчас можно найти на сайте сообщества «Вавилон». Из космического мусора американской фантастики категории В2 ему удалось написать текст, который никогда ни до ни после никем не был создан в русской поэзии. Возможно, если бы Циолковский писал стихи, то он писал бы именно так и именно об этом:

СМЕРТЬ ДЕСАНТНИКА

Джексон
опытный капитан
заблудился
кругом – Титан

смотрит в видеоуловитель:
вдали
в мёрзлом песке
умирает десантник
один
среди метановых луж

видно – уже ничей

жизнь его истекает
как после дождя
стекает
вода в ручей

видимо, после бомбардировки
скорее всего, контуж
енный

кто такой
неизвестно

вокруг
только ангелы
так много
что мешают друг другу

на первый взгляд
им даже тесно

и роятся
роятся

наверх
восходя

Этот стих потом вошел в книгу «Все хотят быть роботами», 2004 г. Там же, например, и «Монголия»:

(отрывок)
трава поднимается сквозь асфальт
на площади Тяньаньмэнь
до горизонта – цветы
по опустевшим улицам бродят электрические слоны
их всадники – роботы
все больны
энергии больше нет
для подзарядки нужна кислота
но нет кислоты
идёт
пятый год
от начала войны

Во всей этой, казалось бы, простой и даже немного потешной игре неожиданно выскакивает какой-то русский космизм с его безудержным поиском места человека во Вселенной и осмыслением взаимосвязи космических и земных сил, а то и Небесных.
Это клише, которое я навесил на Сваровского до 2008 года, сыграло со мной злую шутку, потому что когда я услышал его вживую, то был поражен его необычайным разнообразием. Те поэтические ноты, который он брал, мало кому доступны.
Еще раз я видел Сваровского в Москве, но намного позднее. Я был на вечере Николая Звягинцева (а может это и была сборная солянка, но я шел именно на Звягинцева), который проходил в салоне «Дача на Покровке», и вот уже после его окончания, или посередине (Бог его помнит) кто-то сказал, что едет Федор Сваровский, но ждали его очень долго, и я не понимал, почему его ждут так долго, если он уже приехал к подъезду, и только спустившись на улицу я увидел, что Сваровскому было очень тяжело подняться на второй этаж из-за болезни, которая его уже мучила в тот момент.
Когда Сваровский переехал в Черногорию, то совершал какие-то удивительные по своей человеческой доброте и искренности поступки. Один раз он раздавал щенков через социальную сеть по всему миру, которых нашел на помойке в Черногории. Самое смешное он их раздал, а один щенок даже оказался в итоге в России в Москве у Саши Барбуха. Щенок вырос в огромного черного пса и до сих пор жив и прекрасно себя чувствует. Его привозят на лето в Крым в Перевальное.
Потом Сваровский раздавал котят, которых тоже где-то нашел. Так как я кошатник, то на этот раз о котенке уже переписывался с Федором я. Решить надо было многое, ведь котенок должен был ехать заграницу, в суровую северную Россию: паспорт, прививки, рейсы, билеты, поверенные и курьеры. Мы договорились обо всем, я убедил жену, что нам нужен второй кот, но в последний момент все сорвалось, даже не помню почему. Помню, что на утро мы слали друг другу очень грустные смайлики.
Про книги Федора Сваровского. «Мы всё поправили» (стихи 2022–2024 годов) как-то ко мне не попала, а вот «Бортовой журнал ФС 2006–2026» (издательство «Культурная инициатива», 2026 — избранное) надо бы обязательно купить. Ну и «Все хотят быть роботами» у меня где-то была, но, видимо, осталась в Москве, в Крым в Алушту я ее не привозил.
Стихи Федора удостоены премий: Малая премия «Московский счёт» (2007) — за дебютную книгу «Все хотят быть роботами», Шорт-лист премии Андрея Белого (2007 — за «Все хотят быть роботами», 2009 — за «Путешественников во времени»), Лауреат международного фестиваля «Поэзия без границ» (Рига, 2019
Стихи печатались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Зинзивер» и др.

Дмитрий Воденников.

А я ещё империю любил
(она б любить меня не стала),

Это цитата из стиха Воденникова из книги "Как надо жить, чтоб стать любимым". 2001 год. До этого у него вышли "Репейник", буквально страниц 30, в 1995 году и "Holiday" в 1999 году.
Мне очень сложно объяснить, что я нашел в этих строках. Они бродят у меня из одной моей книги прозы в другую. Старшее поколение никогда не любило империю, оно никогда не понимало зарницу, пионерские лагеря, которые так любили мы, и хорошо помнило о репрессиях, которые мы не помнили.
Если Мандельштама они читали в списках ночью под одеялом с фонариком, то мы в интернете. Их кумир был Солженицын, которого мы не понимали и считали тяжеловесным, а наш кумир был Лимонов, которого не понимали они и считали порнографом (история их уровняла). Поэтому мы любили империю, а почему империя не любила нас тоже понятно. Она прекрасна чувствовала, что мы уже другие и примем самое активное участие в ее разрушении. А младшее поколение просто не знает и не помнит, что такое империя.
Когда в 1995 г. и 1999 г. вышли книги Воденникова, то они просто взорвали поэтическое сообщество. Я хорошо помню, как поэт Леша Рафиев панк и, мягко говоря, маргинал с рабочих окраин Москвы, бегал по моей пятидесятиметровой квартире в Люблино в Москве и восторженно сыпал цитатами из них. Я хорошо помню свое истерическое восторженное состояние, когда Глеб Шульпяков, редактор отдела поэзии журнала Новая Юность, в 1999 году вынес на набережную Москва-реки мне номер, где мои стихи были напечатаны рядом со стихами Воденникова.
Для того, чтобы провести незабываемую ночь с 18-летней студенткой из РГГУ в 2000 году достаточно было ей прочитать по памяти три-четыре стиха Воденникова из этих книг.
Я хорошо помню, как в 2003 году я читал в Коктебеле стихи Гумилева и Иванова семнадцатилетней художнице из Николаева и в конце каждого стиха она удивлялась: "Не хуже, чем у Воденникова".
Это была фантастическая слава, сравнимая со славой Северянина в нулевые годы Серебряного века.
Я даже не буду писать, какие премии получил Воденников, потому что он получил главную премию: он стал частью русской культуры, а его стихи ушли в народ. Никто не помнит имени Воденникова, только фамилию. Это и есть признание.
Надолго Воденников стал идолом.
Проблема Воденникова в том, что, став идолом моего поколения, он стал идолом и в стихах.
А время изменилось. За тридцать лет время чудовищно изменилось, изменился читатель, изменился мир, изменилось общество, Вселенная и человечество, только не изменились стихи Воденникова. Хорошо это или плохо я не знаю. Да и никто не знает. Мне 55, а не 18, возможно те, кому сейчас 18, также восторженно читают стихи Воденникова питерским дрожащим бледным барышням на Мойке под лунный свет и дребезжание трамвайчика.
Но ужас даже не в этом. В году 2012 в Булгаковский салон пришли почитать стихи поэты из студии Воденникова - он ее вел, и все они были маленькими воденниковыми, а зачем нам 100 воденниковых. Воденников также как и Бродский, или Северянин, или Хармс - это тупик. Большой тупик для эпигонов и версификаторов.
И хотя потом была собака Чуня, истории от том, что он ходит только пешком вплоть до 20 км в день, радио, телевидение, газеты, колонки, заграница и пр. и пр. (все, что и должно быть у большого русского поэта) для меня Воденников остался навсегда юным прозрачным мальчиком конца девяностых и начала нулевых, проникшим в мое подсознание всего двумя строками, с которыми я живу всю свою сознательную жизнь:

А я еще империю любил
(она б любить меня не стала),
но вот когда она пропала —
не по моей вине пропала —
я никого не полюбил.

Я ничего еще не отдавал:
ни голову, ни родину, ни руку —
ну может быть какой–то смерти мелкой
[а может быть какой–то смерти крупной],
я выпустил из рук горящей белкой
[я выронил ее купюрой круглой], —
но я по–крупному — не отдавал.

Так пахнет ливнем летняя земля,
я не пойму, чего боялся я:
ну я умру, ну вы умрете,
ну отвернетесь от меня —
какая разница.

Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:
не перервать ее, не отложить —
а все равно ж — придется дальше жить.

Но если это так (а это точно так),
из этого всего:
из этой жизни мелкой
[а может быть, из этой жизни крупной],
из языка, запачканного ложью,
ну и, конечно, из меня, меня —
я постараюсь сделать все, что можно,
но большего не требуй от меня.

Евгений Бунимович

Евгения Бунимовича я слушал один раз у Игоря Леонидовича Волгина в студии «Луч» (год 1998-2002 ). Бунимович был депутатом Мосгордумы. В то молодое время я искренне не понимал, как поэт может быть депутатом (хотя я сам всю жизнь работаю в банках, а последние десять лет не на последних должностях). По моим понятиям тех времен депутат должен был обязательно воровать. Ну или хотя бы подворовывать. Такая жизнь в моем представлении не должна была вестись творцом (это я еще в то время с поэтом Лешей Рафиевым не был знаком).
К тому же я был так девственно чист в знании литературы, что просто не подозревал, что Державин был первым губернатором Олонецкого наместничества, а Салтыков-Щедрин – вице-губернатором, а Тютчев служил в Государственной коллегии иностранных дел, а Полонский вообще был цензором (!) и что Сталин стихи писал. И ничего. Читают до сих пор.
В 1982 году Евгений Бунимович написал стихотворение «Поколение», в котором есть такие строки:

В пятидесятых — рождены,
В шестидесятых — влюблены,
В семидесятых — болтуны,
В восьмидесятых — не нужны.
Ах, дранг нах остен, дранг нах остен,
Хотят ли русские войны,
Не мы ли будем в девяностых
Отчизны верные сыны…

В конце девяностых начале нулевых это был самый известный стих Бунимовича. Но если хорошенько присмотреться, то это – постмодернизм. А постмодернизм я тогда не любил (да и сейчас не очень). Хотя у Лобанова есть прекрасный стих «Постмодернизм», так и называется.
К тому же в то время по голубым экранам телевизоров бродила просто толпа самых разнузданных иронистов-постмодернистов (Иртеньев, Степанцов, Вишневский, Губерман), от которых просто тошнило.
Плюс еще вся эта дурацкая русская нелюбовь к любой власти надолго заставила меня забыть о стихах Бунимовича, пока Ольга Ермолаева чуть ли насильно не подсунула мне его стихи через 25 лет знакомства с ними.
Вот, например.

* * *

Что касается модной стилистики ретро,
я родился в Москве, в деревянном доме,
унесённом резким порывом ветра.

От него ничего не осталось, кроме
тополей на углах с болтовнёй неизменных
воробьиных семейств, копошащихся в кроне.

Что касается ветра, гудевшего в стенах,
от которого в лёгких пожизненный след –
да хранит нас Неглинка, текущая в венах,

потому что на карте Москвы её нет.

Или вот. Из подборки в журнале «Знамя» за этот год.

Смерть в Венеции

рассветные подростки моют лаковые бока гондол
ловко ползут по кромке дома
с вёдрами воды
раскладывают коврики
медленно
нарочито медленно
моют голых крылатых сирен
и втыкают на штырь на носу гондолы
лениво переговариваясь
подплывают гондольеры
уже не мальчики на побегушках
сами натирают до блеска
гондольи бока
плюшевые кресла
красные чёрные золотые
как в крематории
алые подушки с золотой бахромой
и венецианскими львами
как ордена в похоронной процессии
венеция при смерти
харон в ожидании клиентуры
читает газету
насвистывает итальянские шлягеры

Поэтому никогда не спешите кого-либо вычеркивать, особенно в 22 года. Возможно, на 55 странице вашей жизни вы поймете, что она закольцована.
Евгений Бунимович.
Автор книг: «Естественный отбор» (1999, 2001), «Линия отрыва» (2010) , «Когда заасфальтировали небо» (2014) . Печатался в журналах «Знамя», «Октябрь» и др.

Владимир Гандельсман

Владимир Гандельсман
Из книги Облака из провинции

Гандельсмана я никогда не понимал, хотя поэт Герман Власов от него в восторге. Но Герман до того добрый человек, что похож в этом на поэта Чичибабина, который на вопрос, зачем вы опять дали рекомендацию в Союз писателей редкому графоману, отвечал, что иначе они будут убивать старушек.
На то выступление Гандельсмана, который специально прилетел из-за границы, пришло всего семь человек. Среди них Герман и я, причем я, как писал выше, Гандельсмана не понимал, но уважал Германа. Так, видимо, ходили на Хлебникова, но Хлебников остается Хлебниковым.
Причем мое мнение не было каким-то маргинальным. Я не раз слышал от других уважаемых  литераторов нечто похожее. Примерно такие же полярные оценки собирал прозаик Шаров.
Понятно, что мне опять ничего не понравилась, но чувство непонятого стало преследовать меня, как сумасшедший с бритвою в руке.
Как говорит Саша Барбух ко всему нужен ключ. Как-то раз он нашел в последнем кадре великого режиссера маленького слоника, но настоящего. То есть великий режиссер ради одного кадра взял из зоопарка слона и сделал маленьким.  Видимо, к Гандельсману тоже нужен ключ.
И вот постепенно, исподволь я нашел у Владимира Гандельсмана то, что меня искренне трогает, хотя слово искренне в литературных оценках надо избегать, так как это первый эпитет статей искусственного интеллекта. Искренний, радостный и роса. Еще светлые чувства. И трепетно.
Вот, смотрите:

Рождённый по тому прообразу,
невидимо-неколебимому,
в обозе Господа, по абрису,
ещё до Господа любимому
молчащим изначальным словом,
рождённый в человечий гомон,
я стал для крови жизни — кровом
и буквой замысла.
Но в чём он?
Зачем моё дыханье считано
не с таборного и проворного —
с того, которым и молчит оно,
воистину — с нерукотворного?
Дыши, дыханье, не бессильных
удел, ты есть — о чём и речь вся —
затем, чтоб выветриться в синих
палатах неба и пресечься.

Я не могу объяснить, почему мне это нравится. Я не филолог. Я не критик. Я могу любить, могу не любить, могу ненавидеть. Я обычный читатель. Может это может объяснить, например, Данила Давыдов. Я ему верю, доверяю и давно знаю.
Или вот.

Не прячься, говорю, не прячься,
не закрывай глаза,
с открытыми глазами плачься
в синеющие небеса.
Там трепетная жизнь не тонет
и тонки голоски
тех, кто усопших не хоронит
по-воровски,
лишь богу птичьему благие
благодарение поют
в своей небесной литургии,
как будто гнёзда мёртвым вьют.

Тут понятнее, но маленького слоника в последнем кадре, как советует Саша Барбух, я так и не нашел, но перестал спорить с Германом Власовым о Гандельсмане. И даже более того, если Гандельсман снова прилетит в Москву (и я туда попаду), то пойду на его вечер и честно извинюсь.
Гандельсман написал более 20 книг, получил кучу премий (в том числе Русскую) и печатался почти во всех толстых журналах.

Андрей Вознесенский

Если честно, я не понимаю, почему так модно сейчас ругать стихи Вознесенского. Это как пинать мертвого льва. В 15 ты рыдаешь на опере «Юнона и авось», а в 55 топчешь создателя стихов этой оперы. Понятно, что в поэзии уважения нет. И памяти нет. Хотя есть, но это другая память и другое уважение. Понятно, что есть мода, протекция и реклама (как и везде). А есть искренняя помощь и любовь. Как везде. За свою жизнь я видел столько толстых задниц, которые ничего из себя не представляли, как поэты, но прыгали с экранов и газет, и ничего. Прыгали и прыгали. Все равно все решают Бак, Амелин и Ямщиков, а самое главное читатель.
Я никогда не буду пинать свою юность и свою любовь. Даже если я прочел всего Лотмана и пару книг Тынянова, я все равно не буду пинать свою юность. И Тушнову не буду, и тем более Асадова.
Вознесенского я, видел два раза. Один раз он выступал в ДК МГУ (зал был забит, даже балконы) второй раз в студии Волгина. В студии даже можно было с ним сфотографироваться. Но в то время у меня была гордыня и прелесть.
Вознесенский мне приятен своим желанием быть кумиром. Моей теще 82.  У нее на полке Вознесенский и Бродский. И это ее нисколько не смущает. Ей взаимоотношения Вознесенского и Бродского безразличны. Она читает обоих. В 1960 ей было 16.

Ты меня на рассвете разбудишь,
проводить необутая выйдешь.
Ты меня никогда не забудешь.
Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды,
я подумаю: «Боже всевышний!
Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу».

Эту воду в мурашках запруды,
это Адмиралтейство и Биржу
я уже никогда не забуду
и уже никогда не увижу.

Не мигают, слезятся от ветра
безнадёжные карие вишни.
Возвращаться — плохая примета.
Я тебя никогда не увижу.

Даже если на землю вернёмся
мы вторично, согласно Гафизу,
мы, конечно, с тобой разминемся.
Я тебя никогда не увижу.

И окажется так минимальным
наше непониманье с тобою
перед будущим непониманьем
двух живых с пустотой неживою.

И качнётся бессмысленной высью
пара фраз, залетевших отсюда:
«Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу».

Инна Кабыш

Кто варит варенье в России,
тот знает, что выхода нет...

Вы даже не представляете, как можно написать один стих, чтобы о нем мгновенно заговорила вся Москва. Причем без обсценной лексики, без газетной политической шумихи или уголовного дела за запрещенные вещества, не на военные темы и не про сексуальные оргии.
В 1995 году я лежал на кровати в общежитии МГУ и наблюдал, как моя любимая девушка собирает чемодан. Завтра улетал самолет в Берлин, на котором моя любимая девушка летела с моим лучшим другом. Лучший друг по программе Сороса поступил в Йенский университет имени Фридриха Шиллера на должность Hochschullehrer (по-русски доцента) математики.
Собирала она чемодан спокойно. Я спокойно лежал. Когда она собрала чемодан, спокойно вошел мой лучший друг, и они спокойно уехали на метро.
Какое-то время я еще полежал, а потом поехал на журфак, послушать поэтов. Это Моховая, центр Москвы. Церковь святой Татьяны. Зал небольшой. Читали разные поэты, и вдруг на сцену выходит молодая учительница русского языка и литературы. И начинает читать:

Кто варит варенье в июле,
тот жить собирается с мужем,
уж тот не намерен, конечно,
с любовником тайно бежать.

Иначе зачем тратить сахар,
и так ведь с любовником сладко,
к тому же в дому его тесно
и негде варенье держать.

Кто варит варенье в июле,
тот жить собирается долго,
во всяком уж случае зиму
намерен пере-зимовать.

Иначе зачем ему это
и ведь не из чувства же долга
он гробит короткое лето
на то, чтобы пенки снимать.

Кто варит варенье в июле
в чаду на расплавленной кухне,
уж тот не уедет на Запад
и в Штаты не купит билет,
тот будет по мёртвым сугробам
ползти на смородинный запах...

Кто варит варенье в России,
тот знает, что выхода нет...

1995 год. После распада империи прошло 4 года. В магазинах еда есть, но купить невозможно. Зарплаты дают рукомойниками, девочки мечтают стать проститутками, а мальчики бандитами.
И вдруг какая-то учительница утверждает, что она не поедет на Запад, и в отличие от моей любимой девушки и лучшего друга не собирается покупать билет до Берлина.
В тот вечер мне Кабыш подарила книгу своих стихов. Самое смешное, что я запомнил – она отказалась оставить мне автограф. Вместо этого она 15 минут исправляла, как учительница литературы и русского языка, все опечатки в своей книге. Она помнила на какой странице ее книге находятся опечатки, чтобы их исправить.
Инна Кабыш автор девяти книг стихов. Печаталась в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Арион» и др. Лауреат множества премий, в том числе «Московский счет» и Ахматовская премия.

Вера Павлова

И слово «***» на стенке лифта перечитала восемь раз

Секс-символ поэтической Москвы конце девяностых – это поэтесса Вера Павлова. Залезьте в интернет. Поройтесь. Даже на нынешних фото она прекрасна. А она старше меня. А мне 55. Представляете, какая это была секс-бомба в конце девяностых.
Был я на ее выступлении всего один раз. По-моему, это было где-то возле журнала «Новая юность. Вера Павлова не была роковой Миррой Лохвицкой, но лирика у нее тоже была страстная, чувственная, а временами за гранью фола. Она была стройна, восхитительна и высока, как девочка-модель с парижского подиума Louis Vuitton.

Запомните меня такой,
как щас: рассеянной и резкой.
И слово бьется за щекой,
как бабочка за занавеской.

Понятно, что зал набился молодыми любвеобильными гуманитариями старших курсов Москвы. Как туда попал я – технарь, Бог его знает. Кажется, в этот день я просто пришел за номером журнала, где были напечатаны мои стихи, и главный редактор позвал меня на это выступление. Помните, как Форест Гампт лежит в казарме, и ему сослуживцы бросают эротический журнал? Или клишированный сюжет американского фильма про Вторую мировую, когда в часть с голодными солдатами привозят стриптизершу.

соски эрогенны
чтоб было приятней кормить
пупок эрогенен
чтоб родину крепче любить
ладони и пальцы
чтоб радостней было творить
язык эрогенен
чтоб вынудить нас говорить

Где могла работать тогда и кем Вера Павлова. Мне кажется такая женщина не должна нигде и никогда работать. Я, конечно, могу залезть в сеть и поискать, но честно, не хочу. Я хочу оставаться в розовой сказке сладкого неведения. Алиса, конечно, быстро найдет, но я хочу помнить эту волшебную очаровашку, из которой сыпалось черт знает что, именно такой.

Воздух жуя ноздрями,
свет глазами жуя...
Ждете уж рифмы **ями?
**юшки вам, ни *уя!

И да, Павлова была не проста. Там мог всплыть Пригов, Бродский, Ахматова, Дарвин, Кирилл и Мефодий, Чижик-пыжик, Якубович, Рихтер, Чуковский, Гейне и т.д. и т.п. Правда это перемешивалось непонятно с чем, но настой получался столь убойный, что электричество просто висело в зале и иногда можно было услышать и увидеть, как что-то трещит и посверкивает, словно в зальчик ворвался сам Тесла и проводит свои безумные научные опыты. Это вам не в библиотеках выступать перед октябрятами за грамоту Союза писателей и чаёк с печеньем «Юбилейное» фабрики Красный октябрь.

Во мне погибла балерина.
Во мне погибла героиня.
Во мне погибла лесбиянка.
Во мне погибла негритянка.
Как много их во мне погибло!
И только Пригов жив-здоров.

Но иногда Веру посещала раскаяние. Она говорила о грехах, покаянии и искуплении, тяжело вздыхала, зал внимал ее страданиям, тогда она читала стихи типа такого:

Была бы моя воля, я бы запрет
употреблять одно слово в соседних фразах
распространила на соседние страницы, главы, романы,
месяцы, годы.

Если честно, это выступление было одно из самых незабываемых поэтических выступлений, на котором я был. А был я на бесчисленном количестве выступлений. Видел я концерты и спектакли, и как голыми выступали, и как одетыми выступали, и в шубах, и в валенках, и с мегафоном, и с микрофоном. Выступали в лесу, выступали в саду, даже в туалете читали стихи. Но такого экшена, как давала Вера, я больше никогда не видел в своей жизни. С ней мог сравниться только Лёша Рафиев.

Давай друг друга трогать,
пока у нас есть руки,
ладонь, предплечье, локоть,
давай любить за муки,
давай друг друга мучить,
уродовать, калечить,
чтобы запомнить лучше,
чтобы расстаться легче.

Вера Анатольевна Павлова (род. 4 мая 1963, Москва) — русская поэтесса и эссеистка, выпускница музыковедческого факультета Института им. Гнесиных. Стихи переведены более чем на 20 языков.
Автор более 20 книг стихов. Печаталась в журналах «Новый мир», «Знамя», «Арион», «Интерпоэзия», «Иерусалимский журнал» и других литературных изданиях России, Европы и Америки.
Специальная премия «Московский счёт». Премия «Антология». Премия Апполона Григорьева. Две премии «Книга года». Премия имени Эрнеста Хемингуэя ( в номинации «Поэзия»).
В 2026 году вошла в список «300 российских поэтов», рекомендованных для изучения на филологических факультетах университетов мира.

Дмитрий Мельников

С Дмитрием Мельниковым я не знаком. Мы даже в сети не пересекаемся.
Дмитрий Мельников поэт глубоко религиозный, но эта та религия, от которой бросает то в жар, то в холод, потому что без первородного изъяна писать невозможно: не с чем бороться. Святые тихие поколения не нужны литературе. Хотя Мельников, как никто другой, может быть чувствителен и кроток.

Она поёт про доброго жука
в индустриальном городе Магог,
и Гарина прозрачная рука
касается её холодных щёк

Иногда сентиментальность у него доходит до абсурда, обнажая если не душевные страдания, то хотя бы душевную боль. Этот гул боли порождает слово, которое иногда пугает своей откровенностью, но требует вмешательства высших сил.

Я скорее огонь, чем воздух, скорее морок,
чем доступный смысл, я скорее холод и ворог,
чем тепло и защита, я скорее сомненье, чем вера
в то, что божественна даль, я твоя печаль без примера.
Твоя печаль.

В этой настойчивости нет бесстыдства, как не может быть бесстыдной природа. Нельзя требовать от Мельникова видеть то, что можно нафантазировать. Он четок и прямолинеен. И этой глубоко метафорической четкости всегда есть объяснение.

И я сплю, и в моём изголовье сидят двуглавые грифы,
и я знаю, что только из крови рождаются мифы,
и я знаю, что только из крови растут серафимы,
даже Рим без мёртвых героев не стал бы Римом

Но сон ли это. Хотя если веришь, то нельзя не верить Мельникову. Эта вера сравни целеустремлённости, отчего расползается реальность, и автор становится вестником трагедии, ибо если твоя вера предполагает цель в бессмертии, то она бессмысленна, так как вера предполагает бессмертие души, а не тела.

Глядя вниз и вперёд, на седые гряды жилья,
на собачьи глаза домов посреди зимы,
я почти готов к переходу смертного “я”
в бессмертное “мы”

Вера в бессмертие столь обыденна для Мельникова, что может привести к потере смысла, а любая потеря смысла для поэта сродни потери жизни, так как жизнь поэта и есть стих. Не писать он не может, если не пишет, то пишет молча, и, если ускользает стих, он все равно пишет, потому что он поэт.

Теперь, в своём трёхкомнатном шале,
вплывая в чёрный космос без оглядки,
ты не услышишь, как стучит реле
моей необесточенной сетчатки.

Слово нужно не только читателю, но проблема в том, что слово ли это понимает только читатель или даже подготовленный филолог. Поэт - ребенок судьбы, он не умеет врать и терпеть, а если умеет, то это уже не ребенок, а если не ребенок, то вера растворяется как по утру туман с гор, потому что ребенок не знает смерти, если ему сказали, что он не умрет.

Напиши мне потом, как живому, письмо,
но про счастье пиши, не про горе.
Напиши мне о том, что ты видишь в окно
бесконечное синее море,
что по морю по синему лодка плывет
серебристым уловом богата,
что над ним распростерся космический флот —
снежно-белая русская вата.

Я ломал это время руками, как сталь,
Целовал его в чёрные губы.
Напиши про любовь, не пиши про печаль,
Напиши, что я взял Мариуполь.

Напиши: «Я тебя никому не отдам,
Милый мой, мы увидимся вскоре».
Я не умер, я сплю, и к моим сапогам
Подступает Азовское море.

Дмитрий Мельников автор пяти книг стихов. Удостоен премий журналов "Москва" и "Плавучий мост".
Печатался в журналах Знамя, Москва, Арион и др.
Иногда кто-то очень важный и авторитетный для тебя говорит: "Не возгордись". И ты читаешь страницу за страницей. Медленно читаешь. Я бы не хотел быть знаком с Губановым или с Мякишевым (хотя немного знал) или с Лимоновым, да даже с тишайшим Вениамином Блаженным, тем более с Есениным, но я знаком с их стихами, и это все оправдывает и объясняет. Свет должен быть на расстоянии.

Николай Звягинцев

Со стихами Николая Звягинцева я знаком довольно давно, с середины нулевых, хотя еще в начале девяностых была известна крымско-московская группа «Полуостров», в которую входили такие поэты как Андрей Поляков (писал уже о нем), Игорь Сид, Михаил Лаптев (требуют отдельного разговора) и собственно Николай Звягинцев.
Видел я его один раз в Москве, в культовом месте «Дача на Покровке», он был участником поэтического вечера, который вели Данил Файзов и Юрий Цветков.
Стихи Звягинцева меня в тот день до того поразили, что я даже испугался подойти к нему. Есть такое состояние слушателя поэзии, когда до того не хочется исказить чувственное впечатление от стихов, что приходится находится от их создателя на некотором расстоянии, боясь расплескать и потерять это самое первое впечатление.
Звягинцев поэт метафорической недосказанности, когда за вполне реальными образами скрывается нечто большее . То что ожидаемо, но в то же время приводит к новому впечатлению.

В окно, когда небо бывает близко,
Когда поднимаешь его до дна,
Смотрит высокая баскетболистка —
Луна.

Там, где Звягинцев остается приверженцем подсознательных аллюзий, которые и выстраиваются во вполне осязаемую кинематографическую картину, там и возникает запредельный поэтический образ, от которого как небольшие волны по бирюзовой глади моря разлетаются во все стороны стрелы поэтического прозрения, идущие из глубины смысла. И вот уже Луна становится баскетболисткой, а небесные хорды превращаются в небесные пределы над горой Арарат.

С той стороны Арарата,
Не видной из Еревана,
Лето слепое с краю,
Мягкое дно дивана.

Все небесные хорды,
Друзья трамвайного круга
Ходят с высоким горлом,
Держат правую руку

Там же где Звягинцев неожиданно становится рационален, то почему-то поэтическое высказывание скукоживается и остается впечатление неполноты прочтения, но даже это неполное высказывание если и не пугает от обилия свободы, то все равно оставляет впечатление разговора о том, что скрыто, о том, что неясно и должно быть вынуто наружу, как белый кролик из черной шляпы искусного фокусника. Но это не технические фокусы, от которых так болит голова, это не чечетка филологического нагромождения, а ясная простота, от нее веет чистым и горным воздухом.

Что ты наделал с последней минутой,
Жёлтый подсолнух на линии гнутой
Просто затем, чтоб замкнуть пустоту.
Небо изменится, я полагаю.
Что ты сказала — свобода пугает?
Это известно любому коту.

И в этом ощущении вдруг возникает поэтическое высказывание, которое способно предсказать будущее, а хороший поэт всегда предсказывает будущее. В отличие от тяжелой прозы, которая лет через двадцать, как правило уходит в небытие, стихи могут прорезать смысл не только столетий, но и тысячелетий, оставаясь тем, что может описать эпоху, оставить запах эпохи, и Звягинцев умеет работать с запахом эпохи, как бы предчувствуя, что же от нее останется потом, останется в бедующем.

Деревья будут темнолистными,
Мой одноклассник – лейтенантом.
И звуки, с сумерками слитые,
Дрожа воздушными былинками,
Пройдут, как в цирке, по канату.

Эти послания Звягинцева, как письма из прошлого, когда память становится единственным спасением от оскала мира, когда голос человека, волосок на подушке, шелест темнолицых листьев более точно передают прошлые события, чем статьи архивных газет библиотек, чем забытые письма. Разглядывая пустяки, Звягинцев остается сам настоящим архивариусом былого и это дает ему право называться поэтом, потому что хороший поэт обожествляет деталь почти так же как и Создатель, не объясняя читателю, зачем ему нужно то или иное творение.

Вспомню голос, читая письма,
Расплывается лишь лицо –
То ли образ иконописный,
То ли чертово колесо.

Эпос Звягинцева – это желание остаться возле событий, но не входить в них. Очертить круг того, что должно быть и что должно на самом деле иметь смысл и значение, а не все то, что мы привыкли воспринимать как значимое и важное. Это то обобщение, от которого остается желание если не уйти вглубь себя от колких ударов действительности, то хотя бы задуматься, для чего эта действительность существует и кто ее создал.

Бельевые лоскуты
Ветер треплет по дворам,
Как ромашек лепестки,
Телефонов номера.

Снова осень по лесам.
Запрокинутые вверх,
Клены гасят паруса
Холодеющих ветвей.

Я вдыхаю, как дымы,
Там, где дождь прошел крылом,
Наступление зимы
И далекое тепло.

Обрывки кадров черно-белого кино. Вот сейчас механик войдёт в будку, выбросит в сторону окурок, запустит аппарат, и старая трескучая кинопленка, то и дело обрываясь на самом интересном месте, отобразит на белой простыне синема картины давно ушедшего мира, который в сущности и должен оставаться в кадрах кинохроники или же в строках


Ольга Ермолаева

Многие поэты, которых напечатала в журнале Знамя Ольга Ермолаева, даже не понимают насколько она большой поэт. По вязкости языка она не вписалась в прозрачный соцреализм, прошла мимо стадионов шестидесятых, а верлибрическому раздолью и шутейному постмодернизмом 90-х она чужда. К счастью, став редактором, она так и не уничтожила в себе поэта.
Самое интересное, что звукопись ее стихов (а это звукопись) не убивает смысл, хотя, вы скажете, зачем поэзии смысл, это же не проза? Но упоминание ялтинских бус ведет нас к Ялтинской набережной, а потом к даме с собачкой и Гурову, а там и дом-музей Чехова и собор, и яхты, и кораблики и ход кефали. Шаг за шагом. Смысл за смыслом. Образ за образом.

Я думаю, что, разумеется, я не дождусь,
когда небеса, как в сто первом псалме, обветшают, как риза,
но запах точенных из дерева ялтинских бус
душистей и смирны, и ладана, и кипариса

Все это вроде бы должно не работать, но звук созвучен строке, и поэтому порождает новый мир, а точнее убеждает в том, что в этом мире так и должно быть, хотя разговор ведется о прозрении будущего, но, видимо, это так просто не дается, даже если об этом просить. Не нам это решать.

Говори, говори, грибоедовский злой Тегеран,
злополучный Багдад, — о, как будто огрели кнутом!..
Возле яслей, где ныне Младенец лежит, осиян,
преклоненно спрошу: что же, Господи, будет потом,

Но в то же время в стихах Ермолаевой есть странная особенность. Будто поэт живет в мире реальном, но как-то недоверчиво смотрит на действительность словно не понимает, зачем ему собственно нужен мир. Я бы не сказал, что это непринятие. Это скорее вопросы. Зачем нужны вопросы, если ответы в том, что тебе дано писать стихи.

Сто раз убита и унижена —
всё лепечу: «Да ничего!»
Как жизнь бессовестно обужена
во имя не поймешь чего!

Эта необъяснимая неуверенность, которая свойственна любому творческому человеку. Если ты во всем уверен, то ты памятник, а памятник не может писать стихов, он вообще ничего не может, к его ногам кладут гвоздики. А гвоздика - это цветок войны.

Всю ночь (в казарме сонной — запах пота,
снов золотые протоплазмы, блямбы)
на проводах мотается у входа
решетчатый стакан висячей лампы.

А я ведь знаю, что это за лампа. Мое детство было в бараке, и я тоже помню эти блики и светотени отключенного света. Там стакан, именно стакан. Мама стоит у керогаза, а папа слушает Маяк. В Петропавловске-Камчатском полночь. Младший брат спит. Коляска? Что-то другое, не помню.

И втягивали бабочек и мошек
потоки воздуха, разъятые составом,
и редко-редко на речной излуке
мелькал огонь рыбацкого костра...

В пять утра ты идешь по траве, лучше надеть сандалии и снять носки, потому что и так роса, комары, зато еще нет оводов, которые появятся в полдень, в жару, а дойдя в темноте до реки Биры, ты закинешь пару закидушек и будешь наблюдать, как глаз оранжевого светила выползает из-за горизонта и вода становится лазоревой.

Ольга Ермолаева. Автор семи книг стихов. Публиковалась в журналах Новый мир, Звезда, Дети Ра и др.

Валерий Лобанов

Я не пью таблетки на ночь,
Я не вою на луну.
…Владислав Фелицианыч
Усмехается:
— Ну-ну…

Когда я читаю эти строки Лобанова, который всю жизнь проработал врачом, я вдруг думаю, а смог ли он спасти и вылечить Ходасевича. У Ходасевича был туберкулез позвоночника. Лечат ли его сейчас? Вполне лечат.  Это сложное, но вполне решаемое заболевание при своевременной диагностике и правильно подобранной терапии. Так что все было бы возможно.
Хотя в стихах Лобанова нет эйфелевых башен, монмартров, лувров и фонтебло, не заметить связь его стихов со стихами поэтов французской эмиграции просто невозможно. При чтении иногда кажется, что Лобанов тоже постоянно находится в эмиграции. По крайней мере внутренней. Это точно. Это не значит, что его мир выдуман, скорее это значит, что он что-то потерял.

Все поэты неправы,
и - физкульт им привет!
Никакой переправы
на ту сторону нет.

После прочтения Лобанова мне часто хочется соотнести стихи Валерия Лобанова со стихами Бориса Панкина (Боря такой эталон мрачности в поэзии начала 21 века), потому что все это за гранью непринятия Творца. Непринятия мира тут нет, но непринятия Творца вполне. Но с какой стати я должен какого-то за что-то судить. Смешно. Если есть поэзия, запах вечности, то судить невозможно. Хотя мы все конечно прекрасно понимаем о какой переправе ведет речь Лобанов. И вообще разговор о смерти и даже со смертью это фирменный знак поэзии Лобанова. Кого можно вспомнить? Ну конечно, Георгия Иванова, но ни о каком эпигонстве не может быть и речи. Лобанов уникален в своей печали. Светла ли она? Светла, точно светла. Потому что никто, даже самые великие праведники, не хотят умирать. Они ждут Ангелов, а то и Архангелов, они читают молитвы, но смерти боятся, потому что вернулся только один. И то более двух тысяч лет назад.

Носили черешню и творог,
молили небесную рать…
Ни в двадцать, ни в тридцать, ни в сорок
никто не хотел умирать.

Разговор со смертью у Лобанова самый серьезный. Лобанов ей ничего не прощает или не собирается прощать. Само устройство мира ему непонятно или неизвестно, а если и известно, то он умело это скрывает. Потому что если познать мир, то за тобой обязательно придут. А кто лучше всех познал мир? Не ученые, не философы. И даже не религии. Лучше всего мир познали поэты. Потому что логически и математически мир не познаваем, хотя все науки, даже гуманитарные так и стремятся оматемизировать свой научный аппарат. Но мы даже не знаем элементарных вещей. Мы мурмурацию птиц объяснить не можем. Почему птицы сбиваются в огромные стаи и динамически формируют в небе сложные, меняющиеся фигуры. А вы мне – наука. Поэзия – наука. Или интуиция. Или дар. Наверное, дар. Могут ведь прийти и забрать.

Последняя песенка спета.
О чём? Не понять никому.
И тянется длинное лето,
и нету претензий к нему.

Спят зайцы на тёплой опушке,
с утра замечательный клёв.
Расстреляны Лермонтов, Пушкин,
расстрелян вчера Гумилёв.

И это Лобанов в печали, а уж тем более, когда Лобанов не ропщет, у нее тем более получаются удивительные стихи, потому что это две стороны одной медали. Мы можем даже не подозревать какие бури могут твориться в душе самого спокойного, само выдержанного, самого светлого и чистого человека. А Лобанов светлый человек. Да и поэт светлый. Но бури могут быть. Мы читатели, а не врачи. Мы многого видеть не должны. Мы должны читать стихи.

В ком-то жизни — ни кровинки,
а кому-то повезет…
По былинке, по травинке
муравей живой ползет.
…
Это ангельское лето!
Ты в платочке до бровей,
этот бант и эта лента,
этот храбрый муравей.

И тут же возникает простой маленький, но испуганный человечек. Муравьишка. И раз он маленький то он живет в тесной квартире на окраине каких-нибудь подмосковных Одинцово в малосемейке, на пустыре. В конце пустыря, у березовой рощи течет незаметный ручей или даже малоизвестная речонка. Даже Яндекс-карты ее не показывают. Но любой муравьишка хочет счастья и любви, а не смерти. И даже не разговора о смерти, хотя все большие поэты обязаны говорить о жизни и смерти.

По реке малоизвестной
тихо лодочка плывет.
В городской квартирке тесной
человек простой живет.

Что-то тихо напевает,
что-то сам себе мычит.
В голове его, бывает,
чудо-музыка звучит.

Настоящая поэзия – это чудо-музыка! Но не будем забывать, что Лобанов – внутренний эмигрант, а любая эмиграция рождает любовь к Родине. Никто не любит Родину больше, чем эмигрант. Но проблема в том, что эмигрант любит мифическую Родину, Родину снов, Родину, забытую и потерянную, но никого мифа в стихах Лобанова нет, он прекрасно знает Родину. До мельчайших деталей, до каждой березки и каждого пня на лужайке, до каждого прыгающего зайчика и летящей утки. Все ее плюсы и минусы, если только это торгашеско-ростовщическая философия плюсов и минусов вообще применима к Родине. Родину Лобанов принимает, понимает и любит.

надо Родину любить
как любил ее Некрасов
надо Родину любить
а не этих п*****в

Стихи Валерия Лобанова печатались в журналах «Арион», «Юность», «Урал», «Новый мир», «Фома» и др. Автор пяти поэтических книг. Также он составил сборник стихотворений, посвящённый поэту Александру Ерёменко, — «А я вам — про Ерёму» (Москва, 2010). В 2007 году Валерий Лобанов стал лауреатом премии журнала «Дети Ра».

Александр Анашевич

Анашевича я никогда не знал и никогда не видел. Да и сейчас не увижу тем более, потому что живу в Алуште в Крыму и почти никуда и никогда не выезжаю.
Узнал я его случайно. Как-то раз мы чудовищно поссорились с женой. Причину не помню.  Еще кота тогда не было. Кот бы все разрулил. Помню она разбила зеркальный шкаф, выкинула журналы с моими подборками стихов на помойку, взяла ножницы и изрезала все наши свадебные фотографии. Порезалась, я ее перевязал, забрал все деньги и на три дня ушел из дома. Просто ходил по Москве. Не спал. На третий день я купил бутылку водки пришел домой и стал ее разбрызгивать по стенам и кричать: «Кто тут у нас такой богомольный, вот тебе святая вода». А жена в то время ходила в Храм.
Она смотрела, смотрела, смотрела, смотрела. Потом села на пол и сказала:
- Я у тебя как собака Павлова.
Я почему-то перестал брызгать водку на стены.
А жена Лена тогда стала читать вот этот стих и этот стих оказался стихом Александра Анашевича.

Она не падала, не лаяла, не выла
выбежала из последнего вагона
ушла от деда, от бабки, от закона
сладкая сладкая жизнь:
смерть, вилы
«не шерсть на мне, длинные длинные волосы
чёрные человеческие волосы
не замерзну даже на полюсе, —
говорила она павлову женским голосом, —
не замерзну даже в сердце твоём
даже без сердца, под скальпелем не замерзну
мои волосы станут огнём пылающая
уйду от тебя на мороз, на свежий воздух
павлов, ты злой, я не знала об этом,
любила тебя я не любила в начале,
потом полюбила, потом разлюбила всё от отчаянья,
под капельницей, день ото дня думала
и смотрела в глаза твои голубые
к скотоложству тебя, павлов, я знаю,
не принудить ни к скотоложству, ни к замужеству,
и даже рюмочки не выпить на брудершафт
тебе бы только тельце моё на лоскуты кроить
как потрошитель делаешь это с нежностью,
по-маньячески, не дыша
а у меня нет уже ни яичников, ни мозжечка, ни селезёнки
нету глаза, берцовой кости, ушной перепонки
полумёртвая стою, вся в зелёнке
кто меня, павлов, спасёт из этой воронки
я собака, павлов, собака, собака павлова
не анна павлова, не вера павлова,
не павлик морозов даже не лена
из москвы, которая обо мне плакала
и в сердцах называла осколочной розой
освободи меня, выпусти, пусть я стала калекой
калекой не страшно, главное не кошкой выпусти,
дай мне под зад коленом только очень нежно, любя,
понарошку чтобы я бежала бежала, летела словно на крыльях
между машин, на свободу, на свалку,
в иное пространство
ты научил меня, павлов, любоваться
всем этим миром таким волшебным,
бескрайним, прекрасным

Алесандр Анашевич издал 6 книг. Печатался только в «Вавилоне». Премий не имеет.

А дальше… Да все нормально. Хорошо были выходные. Мне поставили всего один день прогула и с работы не выгнали. Жену отвел в травмпункт, вроде порезы не сильные. Шкаф новый купили. Журналы с помойки вернули. Фотографии жаль. Живем до сих пор.

Алексей Тиматков

Стихи Алексея Тиматкова всегда производили на меня странное впечатление: несмотря на свою устремленность к неведомому, он всегда позволял себе панибратски похлопывать по плечу это неведомое. Это не был вызов, свойственный юношескому максимализму и юношескому же отрицанию, а некоторая постановка своего голоса в равное или даже покровительственное отношение к тому, что мы считаем более высшим, к тому, что и создало этот мир во всех его черточках и проявлениях. Это не метафизические поиски первоначальной природы реальности, а скорее желание поставить себя (не себя, лирического героя, поэта) на равных с Творцом.

Помоги ему, товарищъ Господь,
Всемогущая твоя голова

Вроде и молитва, вроде и просьба (а в отличие от героев Булгакова мы должны и даже обязаны просить), а в конце слова стоит твердый знак. Некая издевка? Вот это-та двоякость и вызывает фривольность, но именно в этом фривольном отношении к неведомому и непознаваемому, разлитому в бесконечности и безвременьи и возникает настоящая поэзия. Косноязычие как единственная форма обращения, потому что тот, к кому обращается лирический герой Тиматкова говорит с ним на неведомом и непонятном языке.

И теперь моё косноязычье
Так близко к молчанью твоему

Даже более того, раз разговор ведется на непонятном языке, то и воспринимается он скорее как молчание, а не взаимопроникающие общение. Эта отверженность от тайного зачастую приводит к тому, что несмотря на медитативность и некую философичность и даже библейность языка Тиматкова, всегда останется впечатление, что создатель отстранён из поэзии Тиматкова, но именно эта отстранённость и даёт слово. Тут же возникает вопрос истока этой поэзии. Все ли мы люди пишущие вообще понимает в чем исток поэзии, и не берем ли мы слишком много на себя, утверждая, что поэт общается с чем необъяснимо высоким.

летало белое пятно
горела чёрная резина
господь всю ночь глядел в окно
из лимузина

И что такое тогда наша душа? Тут даже не вопрос в ее существовании, тут скорее вопрос, что, собственно, она из себя представляет? Это тонкое эфирное божественное тело, которое человек просто не ощущает и не видит из-за ограниченности своих чувств, или же душа все-таки вполне земное проявление и ее можно даже пощупать и увидеть.

В пустой квартире в пепле по колено
Ты бродишь, неприкаянно дыша,
И косная, тяжёлая душа
Катается по телу, как полено

Но не стоит думать, что читатель стихов обвиняет лирического героя за такое необычное отношение к миру. В конце концов мы оценивает не мировоззрение, а поэзию, а она растет «из всякого сора». Может все эти значимые для многих вопросы и есть тот сор, из которых растет поэзия Тиматкова и не нам, грешным существам, обвинять в этом поэта. Поэзия живет, где хочет и может. Был бы дар.

Как жарит солнце на закате!
А день ушел на пустяки.
Кто обвинит меня в растрате?
Комарики да мотыльки

Такое необычное отношение сродни путешествию в царстве мертвых, и Аид Тиматков переносит на землю, но видимо это тот взгляд, когда мы просто не различаем (точнее не разделяем) жизнь и смерть. Лирический герой Тиматкова живёт по законам земного живого мира, но ощущает себя в мире загробном, переплывающем реку, разделяющую царство живых и мертвых с оболом Харона на языке.

Пускай набычиваем жилы
И жаркой брызгаем слюной,
Но кто поверит, что мы живы, —
Лишь полумертвый да больной.

И хотя шепот его героев вполне себе библейский, но матрешка смыслов скорее не раскрывает смыслы, а их схлопывает, отчего нависает гнетущая и холодная тишина, которая скорее вызывает страх и отчаяние, чем веру в лучший исход. Но еще раз повторяю, поэзия живет везде и дышит, как может, как слышит и видит.
С Алексеем Тиматковым я знаком по Литературному институт. Когда я там учился он был проректором по хозяйственной работе. Это год 1999-2001. Мы не раз выпивали в подвале Литературного института, где Алексей под гитару исполнял песни на свои стихи. Мне знакомы его подборки стихов в журнале «Алконостъ» и книга 2004 года «Воздушный шар», вышедшая в издательстве «Воймега». Ближе к году 2014 мы еще раз с ним пересеклись, когда я отдавал своего кота Феника на передержку ему и Кате Соболевой.
Алексей уже давно живет заграницей. Всегда любопытно наблюдать за его перемещениями из страны в страну и читать о его впечатлениях от этих перемещений. Пишет ли он сейчас стихи, я не знаю, а впрочем, это и не важно, он и так довольно громко о себе заявил а начале нулевых

Ольга Рычкова

Сегодня стол стоять устал
В позиции «Замри!»
Он на четыре лапы встал
И подошел к двери.

Абсурдизм сложен, а ирония может не читаться, потому что абсурдизм национален, а ирония требует умственного осознания социального устройства конкретного общества. На курсах изучения иностранного языка (например, русского как иностранного) существуют целые научные практики, которые объясняют студентами, почему с точки зрения русского человека это смешно, а это не смешно. Видимо, примерно так же мы, прочтя текст на английском, можем многого просто не заметить и не понять, не погруженные в контекст общества и эпохи.
Поэтому писать абсурдные стихи – это всегда некий вызов, хотя и кажется, что их писать и легко. Сопоставляй несопоставимое и отвергай неотвергаемое и потешайся над тем, что табуировано.
Является ли целью абсурда смех? А Бог его знает. Очень часто абсурд вызывает ужас, а бывает, что абсурд вызывает смех.

У реки пасется стадо.
Тишина, покой и мир.
За дворцовою оградой
Ходит бравый кирасир.

Взглядом он косит налево,
Да не всуе, не вотще:
Он смущает королеву
В горностаевом плаще.

То же самое и с иронией. Не зря же все издательства, занимающиеся массовой литературой, настоятельно просят авторов не использовать иронию в текстах. Где бы сейчас были Зощенко, Аверченко, Тэффи, Хармс, Джером К. Джером, если бы издательства двадцатого века запрещали им иронизировать над маленьким и беззащитным человеком, хотя так ли беззащитен маленький человек, если для его нормального, спокойного и сытого состояния издательства требуют отменить иронию и убить автора?

Я бездарна, я ленива.
Как медуза до прилива,
Засыпаю на ходу,
Изрекаю ерунду.

Поэтому не спеши сонный читатель делать выводы. Если ты не рыдаешь над стихом и не закатываешься громким гомерическим смехом, это не значит, что автор бездарен и ленив, и пишет ерунду. Вполне возможно, что для понимания необходимо сделать некоторое усилие, делать которое нас отучили средства массовой коммуникации двадцать первого века.
И если человек шутит, то, возможно, что он просто шутит и надо осознать, что он не просто замечательный поэт, но и замечательный редактор.

Скоро растает и этот туман,
Ну а пока что всерьёз — не до игр! —
Я редактирую новый роман
С главным героем по имени Игорь.

Ольга Рычкова автор книг «Каждый охотник» 1997 г., «Логика вещей» 2010 г.,
Лауреат премии журнала «Юность» (1997); премии имени В. П. Астафьева (2004); Горьковской литературной премии (2011). Печаталась в журналах «Знамя», «День и ночь», «Арион» и др.
В 2016 году у нее также вышла книга «Деревья вырастают в корабли» в издательстве журнала «Юность» — это фотопоэтический сборник, где стихи соседствуют с фотографиями ушедшего от нас поэта Александра Анашкина, в том числе снятыми с высоты птичьего полёта с его небоевого дрона, потому что в 2016 году дроны могли позволить себе быть не боевыми, а добрыми и человечными и нести мир.
Сквозная тема сборника — небо, воздух, облака и любовь!
Олю я знаю очень, очень давно. Почти, когда Бог создавал землю.

Глеб Шульпяков

В 1999 году я написал поэму «Сумка». К счастью, через год я ее сжег и убрал со всех сайтов. Но осталась одна проблема. Шульпяков успел напечатать огромную главу в журнале «Новая юность». И сжечь это я никак не мог.
Глеб – это мой первый издатель. Он впервые меня напечатал. У стихов Глеба есть замечательная особенность. Когда их читаешь, то самому хочется писать стихи.
***
январский вечер синий снег
по снегу белый человек
когда отбросит тень свою
скользнет как бабочка в раю
— и моего окна проём
и неба край, и дворник в нём,
его лопата в облаках
и треугольник молока —
всё вдруг качнётся оживёт
начнёт колоть по крышам лёд
он заискрится захрустит
— по снегу бабочка скользит

Чем это объяснить я не знаю. Я впервые вижу поэта, который своим собственным гулом может заразить другого поэта, и это не подражание. Это ровное течение, передающее спокойствие и задумчивость. Здесь никаких религиозных примет (разве что-то блаженное), но сама задумчивость облачена в церковный строй. Видимо религиозность намного глубже видимого слова и даже собственного представления о собственном разуме и себе, даже выше логики. Сама возможность задавать вопросы – это обращение вверх, к неведомому.
Все происходящее в стихах Шульпякова – это медитативное размышление, дающее и ему и читателю покой и возможность обдумать или совершить очень важный и значимый поступок. И даже если человек и не знает, что же он хочет совершить, то чувствует беспокойство. Само присутствие беспокойства не нарушает равновесия, но заставляет что-то изменить, хотя бы ход мысли.

* * *

что хочет человек и что он ждёт,
когда внутри него уже не жжёт,
а звякает негромко, равномерно,
как пряжка на моем ремне, наверно,
– что видит он, когда он видит дом
над лесом и рекой, окно, и в нём
себя, рукой дрожащей чашку чая
сжимавшего, затем что жизнь такая,
что вот она – а завтра её нет,
потом он выключает в доме свет,
и дерево придвинулось вплотную –
затем что жизнь отверстие в иную,
где тот же снег висит на волоске
тобой ещё не тронутой тоске

Страхом тут является не постоянство, не неизменность, а движение, вызывающее изменение мира. Видимо мир Шульпякова вечен, как то, что было создано до цивилизации: горы, снег, море, река, ночь, солнце, день – это не пустота, а то, что может жить без человека, это мир, где даже, возможно, человек мешает миру или даже самому себе. Эта та вечность, которая может сделать тебя незаметным.

* * *
страшна не ночь, но немочь
и голоса незвук
не пустота, но мелочь
и суета вокруг
— не темнота, но мука
загубленной души
у вечности безрукой
точить карандаши

Глеб Юрьевич Шульпяков (род. 28 января 1971, Москва) — поэт, прозаик, эссеист, переводчик и литературный критик. Окончил факультет журналистики МГУ. Был заместителем главного редактора журнала «Новая Юность», вёл программу «Достояние республики» на телеканале «Культура» (2008–2010). Живёт в Москве. Написал очень много книг и публиковался во всех толстых журналах.
Премии:
2000 — поощрительная премия «Триумф» в области поэзии
2005 — лауреат конкурса драматургии «Действующие лица» за пьесу «Пушкин в Америке»
2012 — короткий список американской премии Best Translated Book Award за сборник A Fireproof Box
2013 — специальный диплом премии «Московский счёт» за книгу «Письма Якубу»
2024 — премия Anthologia за высшие достижения в современной русской поэзии

Ольга Родионова

В 2003 году в Москву из Питера вернулся Новиков. Я помню мы сидели у него на кухне, и вдруг он загадочно улыбнулся. Когда Новиков загадочно улыбался я знал, что есть только два варианта: либо мы идем в стекляшку, либо он привез книгу чьих-то стихов и мы все равно пойдем в стекляшку.
На этот раз вариант был второй. Он порылся в дорожной сумке и вытащил книгу стихов с привычным дизайном Житинского от издательства «Геликон+».
Автор мне был незнаком. Какая-то Оля Родионова, но Житинскому мы все верили. Житинский ерунды не издавал. Новиков открыл первую страницу, хитро улыбнулся и начал вслух читать. И я, точнее мы, залипли на полтора часа.
Так как стихи у Оли довольно объемные, то приведу здесь только один. Он, кстати, не выходил у нее ни в одной из книг. Их всего три вышло: «Мои птицы на ветках» (1999); «За Крысоловом» (2000); «Не летай» (2003).
Как видите, последняя 23 года назад, а этот стих 2007 года.  Я почему так разволновался. Корректором моей повести «Прилет» в журнале Алтай оказалась Оля Родионова, которую я заочно знал по книге, которую читал 23 года назад.

* * *

В озере Чад отпечатки небесных крыш.
Я говорю — любовь, — а ты говоришь…
Как утверждает моя подруга Нино,
Мы-то хорошие, это весь мир — говно.
Спой, косоглазый король, про жирафью стать.
Озеро Чад далеко — его не достать.
Обещай, что в этих сумерках, в которые ты смотрел,
Будет любовь сначала, и только потом — расстрел.
В сумерках люди ищут других людей
Ощупью, по зелёным контурам тел.
Не находя того, кто уже взлетел,
Слабого эллина тискает иудей.
В сумерках, полных черёмухи и волков,
Каждый каждому стал, наконец, таков.
Каждый в каждом, как люпус, хвосты висят.
Каждый неверный верен на пятьдесят.
Каждый с винтовкой новенькой, иншалла.
Озеро Чад мерцает в углу стекла.
в сумерках самая охота, брат, — говорит человеку волк. дай я тебя поймаю, брат, в казацкой папахе, в кавказской бурке, в армяке, в тужурке, в волчьей шкурке, на окраине сентября, в зелёных кустах малины, в золотых погонах, в малиновых
                лычках, брат!..
и человек отворачивается, ни слова не говоря,
и смотрит на озеро Чад.
А на озере Чад королева гуляет одна,
Точно ночь нежна.
Не молитву бормочут её уста —
Королева считает до ста.
И на каждой сотне проходит век —
Анно Домини, человек.
Не робей, амиго, кругом враги,
Волки в стае не с той ноги.
С этой сотней в сумерках лучший клёв
На овечек и королев.
А на том берегу эскадрон рысит,
На телеге у пленного глаз косит,
Окровавлен лоб да измят мундир.
Далеко ещё, командир?
Здесь налево, брат, от Москва-реки,
Там до Солнцева напрямки.
Как увидишь черёмуховый овраг —
Так и дома, брат.
Королева в сумерках не узнаёт, куда пришла.
Говорит, искала долго на ощупь — и не нашла.
Только запах черёмухи, только ожог кольца,
Только дождь, глаза смывающий с пол-лица.
Ни чужих не видно в сумерках, ни людей.
“…есть любовь”, — как сказал печально эллину иудей.

Есть стихи, которые невозможно объяснить, любое объяснение будет выглядеть откровенной пошлостью. Поэтому просто порадуемся, что на земле среди нас есть такие поэты.

Алексей Парщиков

Стихи Алексея Парщикова я впервые прочитал в 1999 году. Если с книгой Еременко «Горизонтальная страна» я чуть ли не спал в обнимку около месяца, а стихи Жданова поражали и запоминались, то стихи Парщикова завораживали, но не давались.
Вот, например, из поэмы «Новогодние строчки»:

Хватит кружить самому, передоверим игрушкам всю беготню, их огласим!
Самодвижки с ключами в спинах, жужжа, объезжают Новый Иерусалим.
Цацка видит обратную часть Луны, но не нашей, а ещё не возникшей,
объезжая песочницу, цацка беседует с Кришной.
Будет удвоена наша Галактика, словно пройдя сквозь волшебную кассу,
если снова сыграть - удвоится снова, во веки веков и от раза к разу.

Каждый раз, вчитываясь в стихи Парщикова, я вдруг в конце концов ловил себя на мысли: «Ну хватит, хватит уже!» и как только я понимал, что эта мысль возникла, читать дальше уже не мог. Безусловно, стихи требуют усилия, но требовать от себя сверхусилия у меня не получалось. Единственно, что я понял – стихи Алексея Парщикова никогда не станут текстом песни.
Но все-таки от того, что я не понимаю Парщикова, я долго мучился. Во-первых, его включил в манифест метаметафористов Кедров. А во-вторых, его включил в манифест метареалистов Эпштейн. И я очень долго не мог осознать, что от двух метареалистов Еременко и Жданова, я получаю удовольствие, а стихи Парщикова далеки от меня.
Но буквально полгода назад (через 27 лет) я рассказал об этом Саше Барбуху, и он мне показал вот это стихотворение Парщикова:

Элегия

О, как чистокровен под утро гранитный карьер
в тот час, когда я вдоль реки совершаю прогулки,
когда после игрищ ночных вылезают наверх
из трудного омута жаб расписные шкатулки.

И гроздьями брошек прекрасных набиты битком
их вечнозелёные, нервные, склизкие шкуры.
Какие шедевры дрожали под их языком?
Наверное, к ним за советом ходили авгуры.

Их яблок зеркальных пугает трескучий разлом,
и ядерной кажется всплеска цветная корона,
но любят, когда колосится вода за веслом,
и сохнет кустарник в сливовом зловонье затона.

В девичестве — вяжут, в замужестве — ходят с икрой;
вдруг насмерть сразятся, и снова уляжется шорох.
А то, как у Данта, во льду замерзают зимой,
а то, как у Чехова, ночь проведут в разговорах.

Расписные шкатулки жаб превращаются в брошки, брызги от весла и правда колосятся, яблоки и правда трещат, если их разломить, проглатывая мушку, язык жабы дрожит, а шкурки у них склизкие. Парщиков спустился с высоты своей гениальности и вошел в мой земной разум, и все встало на свои места. Теперь, может быть, я спокойно и непредвзято, не связывая Парщикова с Еременко и Ждановым перечту его поэму «Новогодние строчки» и получу удовольствие.
Парщиков автор более 15 книг, публиковался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Волга» и других. Премия Андрея Белого (1986, за поэзию).

Лена Исаева

Лену Исаеву я слушал два раза. Один раз в малом зале ЦДЛ, второй раз в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина, когда она располагалась в церкви Святой Татьяны на Моховой возле журфака МГУ. На журфаке мне повезло, я услышал стих, который и так бродил по общаге Литературного института среди студенток. Вот он.

***
Они войдут (и негде спрятаться,
Не остановит их никто!) -
Красивые, как два гестаповца,
В шуршащих кожаных пальто.

Я книгой заслонюсь беспомощно,
Я в книгу опущу глаза...
Поэты, проходимцы, сволочи -
С такими жизнь прожить нельзя,

Но... посмотреть еще минуточку -
И что-то стронется в судьбе,
И я, зародыш, институточка,
Открою женщину в себе.

Я очень не люблю словосочетание «женская доля», но, видимо, придется использовать его. В этой традиции писала Тушнова, потом ранние стихи Ватутиной примерно об этом, да и Юля Белохвостова так писала.
Вот из Маши:

Рожать, и хоронить, и умирать,
И возрождаться на кругу гончарном
В руках творца. И простыни марать
Птенцом крикливым, стариком янтарным.

Вот из Юли:

Когда мне стало вдруг не до любви,
сестра сказала: "Бога не гневи"
и даже пальцем погрозила строго.
И я притихла, я боялась Бога.

Поэтому стихи Исаевой безусловно в этой же традиции, но поражает в них то, что если «Они войдут» вышло в печать в 2002 году, то стих ниже в 2017 году.

*   *   *

Ты сказал мне неприятное
(Впрочем, и не ты один),
Что я слишком уж понятная,
Что проста, как апельсин.

Здесь ответить было нечего.
Я не стала возражать.
А тебе дождливым вечером
Нужно было уезжать.

И неважно — понял кто кого,
Кто кого не превзошел…
По шоссе бежать по мокрому
Ох, как было хорошо!..

И автобус твой догнали мы.
И, обиды не держа,
Распрощались. Он отчаливал,
Как груженая баржа.

А потом брела обратно я,
Вытирая дождь с лица,
До конца тебе понятная,
А себе — не до конца.

То есть любая женщина не меняется. Любая. Независимо от течения времени она остается хрупким уязвимым существом, хотя и может жить в коконе достижений и борьбы, но где-то там в глубине она мечтает о любви и надежном мужчине, о своем доме, о счастье семейной жизни. И это никак не зависит от года написания стихотворения. Оно может быть написано и в 1980-ом и в  2017 году, то есть через 37 лет. Ты можешь стать лауреатом премий, войти в Союзы писателей, создать свой театр, но ты навсегда останешься маленькой грустной девочкой с глазами на пол-лица, даже под маской успеха и под ярким светом софитов.

И рифмы ко мне приходили,
Качаясь на гребне строки...
Меня инженеры любили,
Биологи и моряки!

Лена Исаева автор более 10 книг стихов и пьес. Печаталась в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Урал» и др.
Премии и награды
• Премия «Триумф» (молодёжная / малая) — 2002, за достижения в литературе
• Премия «Действующие лица» — 2003, первый лауреат премии, за пьесу «Про мою маму и про меня»
• Приз Европы — 2004, Берлинский радиофестиваль Европейского радиовещательного союза, за радиоспектакль по пьесе «Про мою маму и про меня»
• Гран-при «Новой драмы» — 2006, за спектакль «Doc.тор»
• Премия «Венец» Союза писателей Москвы
• Премия имени Анны Ахматовой журнала «Юность»

Алексей Рафиев

Я уже много раз писал об Алексее Рафиеве, но вынужден к нему возвращаться раз за разом, потому что мне он был известен только как поэт и прозаик, хотя и на протяжении 23 лет, но мир Рафиева был огромен и бесконечен. Вокруг него кружились бандиты, наркоманы, алкоголики, мэры, депутаты, священники и монахи, психологи, математики, врачи, полицейские и Бог его еще знает с кем общался, дружил и выпивал Алексей Родионович Рафиев.
Он прославился одним стихотворением (как я ошибочно считал), а любил я его за прозу.
Вот этот стих:

Я ребенок башенного крана
и почти умершего трамвая.
На меня сошли с телеэкрана
первая, вторая мировая.

Я учился музыке у Блока,
я читал про то, как плачет Таня.
Но двадцатый век уже отклокал.
До свиданья, друг мой, до свиданья
(и т.д.)

Половину его прозы напечатали при жизни, но она осталась абсолютно незамеченной, но более того. Его прозу не напечатают и в обозримом будущем. В последние годы жизни, как мне казалось, он писал ерунду и творил дичь. Его перформансы были удивительны, но и столько же чудовищны. Его любовь к психоделике пугала, а жизнь была столь же загадочна, как и грустна.
То есть, мягко говоря, на его стихи лет десять назад я просто перестал обращать внимания. И вот представьте, проходит три года после его смерти, и я на православном сайте обнаруживаю клип на стихи Рафиева. Абсолютно случайно. Просто выскочил. Вот этот стих:

«Троица»

***
Троица!
Отец, Сын и Святой Дух!
Я заклинаю Тебя
Твоей полынью,
я заклинаю Тебя
дымом своих сигарет,
я заклинаю Тебя
молитвой Твоего блудного сына,
вернувшегося к Тебе,
я заклинаю Тебя
Твоей благодатью и Твоим судом.

Троица!
Мой Иисус Христос!
Все Твои и мои святые!
Католики и православные!
Единая Святая, Соборная и Апостольская Церковь!
Будь со мной,
будь во мне,
будь вокруг меня,
будь надо мной и подо мной,
справа от меня и слева от меня,
будь воздухом, которым я дышу,
и водой, которую я пью,
будь пищей, которую я ем
и книгами, которые я читаю,
будь музыкой, которую я слушаю,
и фильмами, которые я смотрю.

Серафимы, Херувимы и Престолы!
Господства, Силы и Власти!
Начала, Архангелы и Ангелы!
Я заклинаю вас плитами моих и ваших небоскребов,
гражданскими и захватническими войнами,
наркоманией и алкоголизмом,
сиротскими домами и тюрьмами,
масонскими ложами и оскверненными Храмами,
озоновыми дырами и тающими ледниками,
взяточничеством чиновников и двурушничеством генералов,
порнографией и бюрократией,
татуировками и пирсингом,
Рекламными роликами и мюзиклами,
телевидением и публичными домами.

Серафимы, Херувимы и Престолы!
Господства, Силы и Власти!
Начала, Архангелы и Ангелы!
Будьте со мной
будьте во мне,
будьте вокруг меня,
будьте надо мной и подо мной,
справа от меня и слева от меня,
будьте воздухом, которым я дышу,
и водой, которую я пью,
будьте пищей, которую я ем
и книгами, которые я читаю,
будьте музыкой, которую я слушаю,
и фильмами, которые я смотрю.

Святая Троица!
Отец, Сын и Святой Дух!
Мой Иисус Христос!
Я заклинаю Тебя
Твоей травой и моими газонами,
Твоими лесами и моими парками,
Твоими Храмами и моими заводами,
Твоей жизнью и моей смертью,
Твоим Сыновством и моим отцовством,
Твоей Любовью и моей ненавистью,
Твоей правдой и моей кривдой,
Твоим исцелением и моими болезнями,
Твоим Огнём и моим пепелищем,
Твоей Водой и моим потопом,
Твоим Воздухом и моей загазованностью,
Твоей Землей и моим асфальтом.

Мой Бог!
Я заклинаю Тебя
Твоим Сыном Иисусом Христом –
моим Богом,
Твоим Богом внутри меня,
я заклинаю Тебя
собой внутри Тебя,
я заклинаю Тебя
своей ненавистью и своей злопамятностью,
своей развращенностью и своей алчностью,
своей завистью и своим равнодушием,
своим тщеславием и своим обжорством,
своим словоблудием и своей оскверненностью,
своими маниями и своими кошмарами,
своими страстями и своими пороками,
Именем Твоего Сына и именами моих детей –
очисти меня,
очисти меня,
очисти меня.

Огради меня от ересей и лжесвидетельств,
огради меня от гниения и могильного смрада,
огради меня от меня самого,
наполни меня Тобой,
помоги мне восстать из праха,
исцели мои внутренние органы и мои кости,
мою плоть и мою кровь,
мои мысли и мои чувства,
мою память и мое беспамятство,
моё тело и мою душу.

Сделай мою душу Твоей душой,
мою память Твоей памятью,
мои мысли Твоими мыслями,
мою плоть Твоей плотью,
мою кровь Твоей кровью,
помоги мне восстать из праха.

Дай мне Твою Любовь,
дай мне Твой мир,
помоги мне восстать из праха,
прости меня, Боже,
прости меня, Боже,
прости меня, Боже.

Троица!
Отец, Сын и Святой Дух!
Я заклинаю Тебя
Твоей полынью,
Я заклинаю Тебя
дымом своих сигарет,
я заклинаю Тебя
молитвой Твоего блудного сына,
вернувшегося к Тебе,
я заклинаю Тебя
Твоей благодатью и Твоим судом –
помоги мне,
помоги мне,
помоги мне.

Уф. Такой русский битник. Православный американец, только вместо жарких прерий холодная средне-русская возвышенность.
Рафиев – самый загадочный человек, которого я встречал в своей жизни.
Чудны дела Твои Господи! И непонятны.
При жизни у него вышли две тоненьких книги стихов и одна публикация. Премия – тоже одна: его стихи ушли в народ.


Андрей Чемоданов
Из книги «Моя мозаика. Заметки читателя».

Андрей Чемоданов так много пишет, в основном в запрещенной сети, что поэтому очень долго оставался за чертой моего внимания. К тому же он пишет часто до двух-трех стихотворений в день, и уследить за его поэзией становится просто невозможно.
Чемоданов очень долго создавал образ поэта – шлем летчика, кожаные куртки, поведение, поступки, а это именно то, что я не очень люблю. Знаете есть такой типаж провинциального поэта: широкополая шляпа чуть на бок, или берет, или вязаная мексиканской раскраски шапочка с бубончиками, развевающийся шарф вокруг шеи, томный загадочный взгляд, часто трубка вместо обычных сигарет.  Чемоданов не такой, но очень многое меня в его поведении раздражало, хотя он абсолютно добрый, отзывчивый и тишайший человек.
Да и эти его вечера бесовской силы, которые он ежегодно проводит в Зверевском центре на Хэллоуин: скелеты, маски чертей, бубны, чуть ли не буддийский вой, стуки, почти тамтамы, представление себя бурятским акыном, которые всегда собирают огромную армию его поклонников. У Андрея есть бессчетное число преданных поклонников.
Но в где-то в 2014 году Дмитрий Тонконогов (прекрасный поэт круга Алексея Алехина, великолепный редактор) выпустил подборку его стихотворений, и я совсем по-другому взглянул на его стихи.

* * *
жизнь прошмыгнула как будто мышь
знаете если честно
я из нее вспоминаю лишь
банку от майонеза
бабушка в банку сажала лук
обыкновенный репчатый
и говорила андрюша look
скоро он будет стрельчатый
пялился мальчик во все глаза
в банку на подоконнике
не отвлекали его из а-
бэвэгэдейки комики
был он угрюм хотя очень мал
с банкой играл в смотрелки
чтобы увидеть как лук давал
бледные чудо-стрелки
лука уж нет да и бабки нет
стрелки на циферблате
свой незатейливый пируэт
пляшут как на зарплате
тикало время ушла жена
та что была законной
мальчик по-прежнему у окна
смотрит на подоконник

Это не абсурдизм в чистом виде, это не наив, это не Олег Григорьев или Георгий Оболдуев, то есть, сравнить это с кем-то или натянуть поэзию Чемоданова на кого-то другого очень сложное дело(может только это можно соотнести с Кабановым времен 2000 – 2008 г.г.). Он так легко переходит от слова к слову (многие чопорные филологи могут назвать это варварством, но мне нравится и многим очень нравится), его легкое восприятие словесной игры, не переходящее в мир заимствований, делает из него очень значительного поэта, но я скорее ознакомился бы с его избранным, чем со всем корпусом его стихом. Видимо такой редактор, как, например, Дмитрий Тонконогов, очень и очень нужен и важен Андрею.

* * *
на втором этаже перед бездною
я сижу у себя в конуре
наблюдая как светят небесные
непонятные точки тире
это звезды сошедши с орбиты
пишут мне из вселенских краев
что на блюдцах ко мне айболиты
прилетят и я буду здоров
но назавтра отвечу вам честно я
на втором этаже как в норе
это глупые и бесполезные
и невнятные точки тире

Поэзия, она ведь такая: она может быть ажурной и легчайшей, как у Германа Власова, она может быть сложной и загадочной, ка у Парщикова, она может быть величественной и устремленной к Богу, как у Меламеда, но она всегда оставляет зазор любому, кто хочет найти в ней что-то новое, потому что наш мир до того колейдоскопичен, до того таинствен и сложен, до того непонятен (особенно мир искусства), что любое появление чего-то необычного должно безусловно приветствоваться каждым поклонником поэзии. Мне Чемоданов не очень близок, но безусловно он очень оригинальный и своеобычный поэт, и это главное, и поэтому мы должны говорить о нем, ценить его и всячески ему помогать.
Жизнь его очень сложна, а иногда даже и трагична.

* * *
допустим день рожденья бродского
его постят кому ни лень
а вот у васьки нищебродскова
вполне простой рабочий день
великолепный фрезеровщик
он друг станка детали маг
всегда готовый к сверхурочным
а так же выпить не дурак
закусывая папиросу
он отдыхая от труда
читает кафку и спинозу
и одобряет иногда
порой заслушавшись сальери
попыхивая табаком
сидит над данте алигьери
о вечном думая тайком
а нам лишь бродского постить бы
когда напомнит календарь
не поняли и не постигли
что типа каждый божья тварь

Андрей Чемоданов (род. 1969, Москва) — российский поэт, выпускник Литературного института им. А. М. Горького.
Книги
«Совсем как человек» (Воймега, 2004)
«Я буду всё отрицать» (Воймега; Алконостъ, 2011)
«Ручная кладь» (Воймега, 2016)
«Пропущенные вызовы» (Воймега, 2019)
«Подозрительные предметы» (Стеклограф, 2020)
«Неуклюже» (Пальмира, 2021)
«Чемоданов» (Литкупаж, 2024) — «звучащая» книга с QR-кодами к каждому стихотворению, чтобы прослушать в авторском исполнении
Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Октябрь», «Новая юность», «Арион», «Кольцо А» и других.
Премии
«Звёздный фаллос» (2009) — в номинации «Поэзия»
«Московский счёт» (2012) — диплом «Лучшая книга года» за «Я буду всё отрицать»
«Московский счёт» (2017) — специальная премия за книгу «Ручная кладь»
«Нонконформизм-поступок» (2018) — за цикл стихов

Александр Еременко

Александр Еременко – классик, поэтому писать о нем сложно, а может быть и бессмысленно. Есть книга «A.V.E. Суматра: роман в письмах, стихах и примечаниях» — документальная повесть Михаила Коновальчука, изданная в 2024 году издательством «Гонзо». Есть сборник Валерия Лобанова — «А я вам — про Ерёму» («Воймега», М., 2010). Это собрание стихотворений, посвящённых Александру Ерёменко к его шестидесятилетию. Есть, видимо, еще куча разных книг об этом поэте, которые я не читал.
Еременко был моим богом в 2001 году, когда мне в руки попала книга «Горизонтальная страна»— издание 1999 года , издательство «Пушкинский фонд», и конечно после этого Еременко стал моим идолом, а это всегда опасное зло.

В густых металлургических лесах,
где шел процесс созданья хлорофилла,
сорвался лист. Уж осень наступила
в густых металлургических лесах.
Там до весны завязли в небесах
и бензовоз, и мушка дрозофила.
Их жмет по равнодействующей сила,
они застряли в сплющенных часах.
Последний филин сломан и распилен
и, кнопкой канцелярскою пришпилен
к осенней ветке книзу головой,
висит и размышляет головой,
зачем в него с такой ужасной силой
вмонтирован бинокль полевой?

Я даже пытался подражать Еременко, но слава Богу у меня ничего не получилось, да и невозможно подражать Еременко, да и очень вредно. Кажущаяся легкость требует глубокого знания и понимания всего корпуса русской поэзии и, тем более, его внимательного прочтения. Неподготовленный читатель может, во-первых, назвать это ерундой и чечеткой, а во-вторых, просто не понять.

Я пил с Мандельштамом на Курской дуге.
Снаряды взрывались и мины.
Он кружку железную жал в кулаке
и плакал цветами Марины.

И к нам Пастернак по окопу скользя,
сказал, подползая на брюхе:
«О, кто тебя, поле, усеял тебя
седыми майорами в брюках?»

… Блиндаж освещался трофейной свечой,
и мы обнялися спросонок.
Пространство качалось и пахло мочой ;
не знавшее люльки ребенок.

Как вам скажет любой психолог, бездумное идолопоклонничество рано или поздно переходит в ненависть. Где-то в конце десятых годов Еременко так стал меня раздражать, что я даже кому-то отдал его книгу, которую купил на вечере Еременко, который в 2017 году проходил в Литературном салоне Андрея Коровина в Булгаковском Доме.
Несмотря на рассказы о нем, Еременко в тот вечер был тих и задумчив, читал очень неразборчиво, видимо, возраст уже сказывался. Мне кажется, мы даже потом не посидели, он с кем-то очень быстро уехал после окончания выступления.
Непринятие было необъяснимо с логической точки зрения, видимо стала не нравиться жонглирование, а новое принятие Еременко у меня произошло только в начале двадцатых, когда я просто принял, видимо, весь его мир и смирился с его гениальностью.

Блажен, кто верует. Но трижды идиот,
кто на однажды выбранной планете,
презрев конфигурации природ,
расставит металлические сети.

О Господи, чего еще он ждет?
Райком закрыт, хозяин на обеде.
Слова бегут, как маленькие дети,
и вдруг затылком падают на лед.

Сощуря глаз, перекури в рукав,
что этот голубь, с облака упав,
наверно, не зависит от условий,

где, скажем, размножается жираф.
И если мысль не равнозначна слову,
тогда зачем мы ловим этот кайф?

Еременко издал более десятка книг, печатался в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Новая юность», «Арион»  и др.
• Премия имени Бориса Пастернака (2002) — за книгу «OPUS MAGNUM». Это единственная официально подтверждённая литературная премия Ерёменко.
• «Король поэтов» (1982) — неформальное звание, присвоенное поэтическим сообществом Москвы.

Владимир Вишневский

В 2001 году в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина выступал поэт Владимир Вишневский, высокий, усатый и длинный. Он относился к тому типу поэтов-иронистов, которые меня особенно раздражали. Писал он одностишия, вот, например, некоторые из них.
«Не так я вас любил, как вы стонали…»
«Спасибо мне, что есть я у тебя!»
«Ах, вы не спонсор?! Положите вилку!..»
«Боюсь, что я с тобою просто счастлив…»
«Любви моей не опошляй согласьем!»
«Ты мне роди, а я перезвоню!»
«Мы дольше парковались, чем любили…»
«О, как внезапно кончился диван!»

В этом был какой-то юмор, но самое интересное началось чуть позже. Видимо, сам устав от всего этого Вишневский начал читать обычные стихи обычного русского поэта, и это вдруг стало интересным, и он засверкал совсем по-иному. И мы вдруг поняли весь глубочайший трагизм этого человека: телеэкран пожрал его и выплюнул, навсегда приклеив ярлык ирониста и пошляка, но девяностые вообще были пошлой эпохой, которая была просто подготовкой рассвета нулевых, перешедших в пафосный холодный ужас конца десятых.

Удача что — да вот она,
понятная уже:
Удача, если Родина
еще и ПМЖ.
Рассвет встречать в Отечестве…
Пером не пописать.
Удача, если нечего
из банков, блин, спасать…

Когда он ушел, Игорь Леонидович спросил студийцев: «Ну что, еще будем приглашать?», - но студийцы, до этого устав от Степанцова, грустно молчали.

Вишневский — автор более 25 книг.
Печатался: Журналы: «Юность», «Театр», «Столица» и др.
Премии и награды:
«Золотой телёнок» (1987) — премия «Литературной газеты» / «Клуба 12 стульев»
«Золотой Остап» — профессиональная премия
«Золотое перо России» (2002 и 2015) — премия Союза журналистов России за развитие поэтической сатиры
«Венец» — премия Союза писателей Москвы.
Национальная премия «Любовь народная»
И др.

Игорь Губерман
Моя мозаика
Заметки читателя поэзии

К Игорю Губерману я достаточно хорошо отношусь, потому что он глубокий философ. Более того, как-то раз я написал рассказ о его выступлении (довольно ернический), где мы были с моей первой девушкой, и он вдруг написал мне, и мы очень тепло вместе смеялись. Самоирония Губермана, самоирония его «гариков» – это тот конек, который спасает не только Игоря, но и видимо весь мир, видимо и Россию.
А с первой моей любовью всё было хорошо: гуляли, прыгали друг на друге, обжирались мороженым и катались на лодочке. Но однажды она захотела сделать мне неожиданный подарок. Повела на вечер поэзии именно Губермана. А я тогда Бродским зачитывался, Мандельштамом, Заболоцким. В общем, это была первая трещина, а потом отношения вообще покатились под откос, и она сбежала с моим лучшим другом в Германию.
Впрочем, я об этом уже писал. Видимо, надо сходить к психологу, у нас же теперь всё стирает и объясняет психолог: память о первой любви, укус собаки в детстве, боль от смерти отца, восторг от стиха, первое причастие и первое раскаяние. Оп – и пустота.
Я приведу несколько «гариков», а вы уж сами решайте, прав я или не прав.

***
Когда устал и жить не хочешь,
полезно вспомнить в гневе белом,
что есть такие дни и ночи,
что жизнь оправдывают в целом.

***
В конце земного срока своего,
готов уже в последнюю дорогу,
я счастлив, что не должен ничего,
нигде и никому. И даже Богу.

***
Все твари зла — их жутко много
— нужны по замыслу небес,
ведь очень часто к вере в Бога
нас обращает мелкий бес.

***
Добро уныло и занудливо,
и постный вид, и ходит боком,
а зло обидно и причудливо,
со вкусом, запахом и соком.

Почему бы и нет? Почему бы и нет? По-моему – это прекрасно.
У Игоря огромное количество книг: и проза и стихи, их просто не перечислить и не сосчитать. Из крупных журналов он печатался в «Юности» и «Смене».
Премии
«Золотой телёнок» (1990) — премия «Литературной газеты» за лучшую сатиру года

Дмитрий Веденяпин
Из книги «Моя мозаика»
Заметки читателя поэзии

Дмитрия Веденяпина я видел и слушал один раз в студии Леонида Владимировича Костюкова. И там был такой необычайный ореол восторженности всей публики, которая присутствовала при чтении стихов, но я этот восторг абсолютно не разделил. Не знаю почему. Мне иногда очень сложно объяснить, почему мне это не нравится, а вот если нравится, я легко это могу объяснить. Мне не понравилось до того, что я даже не стал разбираться в своих чувствах. Например, я долго копался в Парщикове и Гандельсмане, чтобы понять их магию для читателя или филолога, но в Веденяпине мне абсолютно не захотелось разбираться.
А уж от стиха Веденяпина, который Пуханов назначил победителем премии «Поэзия», меня колбасило две недели. Я уж молчу о якобы стихе Малиновской, который победил в той же премии тоже с подачи Пуханова. И это несмотря на то, что Пуханов выдающийся поэт. Его книгу «Деревянный сад» (1995) надо обязательно прочесть любому любителю стихов.
И это у меня сложилось в полный пазл, и вызвало даже не раздражение, а что-то темное и нехорошее, что я очень боюсь в себе.
Но слава Богу прекрасный поэт, издатель и организатор (не люблю слово культуртрегер) Саша Переверзин разместил в своем блоге в социальной сети замечательный стих Веденяпина.
В своем блоге каждый день в 18-00 Саша размещает прекрасные стихи, хвала ему.
Вот этот стих.

*   *   *

Ночь упала на город Париж,
Ты лежишь на полу и не спишь.

На полу, потому что кровать
Слишком дорого тут покупать.

Слава Богу ещё, что в тепле
На паласе, а не на земле,

Как вот этот под нашим окном
Сумасшедший с прекрасным лицом

В тонком спальничке в холод и дождь…
Для чего на земле столько рощ?
2019

Безусловно, безусловно надо внимательно перечесть Веденяпина. Еще раз спасибо Александру Переверзину и, конечно, разобраться со своими чувствами.
Дмитрий Веденяпин автор десяти книг стихов, печатался в «Новом мире», «Континете», «Знамени», «Воздухе» и др.
Лауреат премий:

2010 Большая премия «Московский счёт» — за книгу «Между шкафом и небом»
2011 Премия-стипендия Мемориального фонда Иосифа Бродского
2016, 2018 Специальная премия «Московский счёт»
2019 Премия «Поэзия» — за стихотворение «Тебя не будет, тебя не будет, тебя не будет»
2019 Премия «Московский наблюдатель»
И др. их очень и очень много.

Инга Кузнецова

*   *   *

ты проза музыка мозаика заика
а я молчанье трещина стекла
втянув обрывки уличного крика
ты сквозь меня прошла ты истекла

когда стекольщик выставит за дверью
испорченное мутное когда
и рамы поменяют я проверю
что смерть вода

но не сейчас раздваиваясь нео-
братимо как другие берега
я не могу тебя молчать яснее
река

Роман Ненашев

Дом на Хорошевском шоссе
Капало в ванной, шумело в сортире,
лампа мигала едва.
Жили со мной в нехорошей квартире
три неживых существа.
Плавно скользили их зыбкие тени
по белизне потолка.
Можно поладить с живыми, но с теми
не находил языка.
Я бы привык и к дремоте при свете,
и к бытовым мелочам,
если бы только не шорохи эти,
стук по ночам.
Ухом улавливал, чувствовал кожей —
белой, как лист,
вздох и движение, шепот в прихожей,
тоненький свист
этих существ в нехорошей квартире
на Хорошевском шоссе,
в доме, построенном в сталинском стиле —
в самом конце.
Ветром каким из какого эфира,
здравому смыслу назло,
этих троих из соседнего мира
в наш занесло?
Промах ли, сбой ли в какой-то программе
тонкую линию между мирами
стер до конца —
вот и смешался с тремя существами

Заключение

Наверное всё, что я мог сказать, о любимых поэтах моего поколения и моего мира, я сказал. Я, видимо, никогда больше не вернусь к этой теме, но зарекаться не стоит, не стоит.

7 Сентября - ??? сентября 2026г. Алушта.