На проходной

- Нам нет преград! Ни в море, ни на суше… - внезапно хрипло закаркало радио, висевшее на крашеной в зеленое стене радио.
- Сука! – сказал вахтер по кличке Флянец, и с трудом убавил звук - ручка резистора давно потерялась и из пожелтевшего от времени рифлёного пластика торчал лишь полуцилиндрический штырёк. Флянцу было нехорошо. Он сидел на конторском стуле, сиденье которого было обито красно-зеленым байковым одеялом, устроив голову на руки. Локти оперлись на потрескавшуюся желтую фанеру канцелярского стола, крытого листом толстого стекла. Оно прижимало к столешнице отпечатанные на машинке списки телефонов руководства, и номера автомашин базы. Еще на столе обитали настольная лампа с красным жестяным абажуром, бежевый телефонный аппарат с трубкой, обмотанной посередине синей изолентой, журнал учета движения транспорта в разбухшем и засаленном переплёте, а еще – подставка для книг, куда был сейчас вставлен последний номер «Современной драматургии».

Проходная автобазы Управления Горпищеторга – кирпичный домик с синей жестяной дверью, с синими же рамами двух пыльных окон скрывался в черемухе и сирени, внизу к нему подступали заросли уже одеревеневшей полыни – близился сентябрь. Рядом с проходной приютилась собачья будка, но собаки там не было уже с год. Сейчас на будке раскинулась залоснившаяся телогрейка – в ней Флянец по утрам подметал территорию. Внутри проходной было прохладно. Помимо стола и стула, тут помещалась медицинская кушетка, аккуратно застеленная синим солдатским одеялом, еще один стул – из фанеры и гнутых металлических трубок, в углу примостилась «буржуйка», за которой пряталось цинковое ведро, На стене слева от входа, где изнутри дверь была утеплена таким же одеялом, как и стул, висела доска с выцветшими инструкциями, плакат «Пьяный за рулём – убийца» и календарь за 1976 год с Аллой Пугачевой. Лампочка без абажура свешивалась на кривом шнуре, испачканном известкой.

Сегодня был суббота и на автобазе висела тишина. Машины с утреннего развоза уже вернулись, и водители разошлись, набросав окурков возле урны в курилке. Надо было идти подметать, но вчера Флянец выпил полторы бутылки портвейна «Сафед». Его мутило, болела голова и при каждом движении бросало в пот. Перед глазами мелькали белые точки.

Флянец был не алкоголиком, а крепким пьяницей, но порой перебирал сверх той нормы, которую мог освоить его организм, помещавшийся в скромном тельце. Он выпивал в «законные» дни аванса и получки, непременно приговаривая: «Получим аванец, подведем баланец, возьмем флянец». И брал, отдавая предпочтение крепленным винам. Аванс как раз был вчера. Жена Флянца задержалась к выдаче из-за автобуса - трясущийся всеми суставами из-за кардана, красно-белый ЛиАЗ – «скотовоз» долго не прибывал на остановку.  Флянец успел заныкать шесть рублей из 50-ти рублевого аванса и отдать две трешки своему другу – сменщику. С этим другом, которого на автобазе все звали – Смычок он и смотался до дежурного гастронома, купив три бутылки таджикского вина и пару плавленных сырков. Смычок остался дежурить, моментально заснув на кушетке, а Флянец доплелся до дома и был отправлен женой спать на диван в гостиной. Жена – такая же худощавая женщина, не ругала мужа за пьянки. Она знала о его жизни всё. Пьяный Флянец не бушевал, не искал продолжения банкета. Он мог часами, не прерываясь, говорить о самых разных вещах. И ей это нравилась – в ее жизни, однообразной, как вагоны почтово-багажного поезда, мало кто что-то рассказывал. Единственное, что она делала – изымала у него аванс и получку прямо у кассы. И выдавала рубль в день.  Утром она собрала Флянцу еду на сутки в дерматиновую сумку с перемотанными изолентой ручками. И молча проводила до двери.

Сейчас Флянец маялся.  И ждал Смычка. Тот, сдав смену Флянцу, ушел добывать деньги, а затем – в гастроном. В голове вертелись обрывки мыслей, музыкальных фраз и какие-то смутные картинки прошлого – их было видно плохо, как сейчас двор через пыльное стекло окна.

Но вот мелькнул высокий сгорбленный силуэт, и в проходную вошел Смычок. Он выглядел старше Флянца, хотя был его одногодкой. Старили его длинные седые волосы и сутулость. При ходьбе он приволакивал левую ногу. Смычок со стуком опустил на стол капроновую сумку в цветочек, затем повесил на гвоздь коричневый болоньевый плащ и сел на кушетку.

- Начисляй, - распорядился он. Флянец полез в тумбу стола и выставил два граненых стакана. Он чиркнул спичкой и стал плавить пластмассовую пробку, а затем сковырнул ее зубами. Портвейн полился в стаканы.

Флянец и Смычок выпили без тоста и не чокаясь – оба презирали все эти примитивные образы. Каждый раз они словно поминали свои прошлые жизни, протекавшие совсем в других декорациях. Но они были давно сожжены. Остались только эти два артиста из погорелых театров, и не осталось ни одной афиши и ни одного засохшего букета, поднесенного в бенефис.

Первая доза портвейна усвоилась. Лицо Флянца разгладилось.
- Щас. Я тут сгоношу…
Свисток прилег на кушетку, еле слышно напевая что-то под нос.

Флянец извлек из-под кушетки плитку с витыми спиралями, поставил ее на тумбочку и воткнул черный штепсель в розетку. Спирали оранжево засветились. Вахтер установил на них чугунную сковородку, вынул из сумки запотевшую изнутри стеклянную банку – в ней оказались макароны с тушенкой.
Вынул также:
- Луковицу
- Огурец
- Булку серого хлеба по 18 копеек с хрустящей коркой
- Банку консервов «Килька в томате»
Все это встало и легло на расстеленную газету «Советская Россия». Смычок, не поднимаясь, порылся в кармане и протянул Флянцу два плавленных сырка «Орбита».
- Сделана отметка на стакане
  И укромный найден уголок,
  И давно разломленный в кармане,
  Засыхает плавленый сырок, -
- неожиданно приятным и верным, хоть и треснутым баритончиком пропел Смычок.
На сковородке меж тем стали потрескивать макароны. Фланец обернул чугунную ручку верхонкой и перенес сковороду на замусоленную книгу «Друзья мои – коммунары».
- Иди, что ли, - сказал он Смычку.
Смычок перенес тело на стул. Приподнялся, двигая его по бывшему линолеумному полу.
Фланец налил по полстакана. Выпили. Помолчали. Смычок посолил половинку огурца, уцепив щепотку из спичечного коробка. Флянец нехотя черпанул ложкой макароны. Поднес к носу, понюхал и зажевал.
Солнце тем временем повисло в окне. Стало жарковато.
- Тебя еще не хватало. Нам солнца не надо, нам партия светит, - пробурчал Флянец и задернул захватанные  занавески с многократной мелкой надписью МПС…МПС…МПС.
Налили еще. Выпили. Флянец розовел все больше, он разрезал пополам луковицу, присолил и с хрустом откусил. Затем раздел сырок и отломил кусочек. Смычок отрезал горбушку хлеба.
- …единодушно осудили происки израильской военщины по отношению к братскому палестинскому народу и поддержали очередные мирные инициативы Леонида Ильича Брежнева.
Это опять, само по себе, непонятно, каким образом, врубилось радио, хотя час назад Флянец убавил звук донельзя. Но радио включалось в любой момент, непредсказуемо. 

- Передайте Брежневу – будем пить по-прежнему, - Флянец опять с трудом справился со штырьком резистора.
- А ведь будем! – распрямился, как мог, Смычок и стал открывать вторую бутылку.
Выпили. Пожевали. Закурили, стряхивая пепел в пустую банку из -под леща в томате.
- О чём-то мы вчера с тобой так хорошо говорили, задавил бычок Флянец.
- Так об этом…ну ты же начал. Взялся сравнивать.
- А! Точно. А ты не помнишь, на чем остановились?
- Ты сказал, что Достоевский не художник, а психолог.
- Ну, так ёпта. Так и есть.
- Не, ну тут не согласен. Ведь никакой психолог не сможет описать внутренний мир персонажа, если не будет владеть стилем. А ты вспомни страдания Мышкина. Когда он вспоминал, как стоял на горе в Швейцарии? Как там… щас… «Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что же это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать».
- Ну и где тут художество? Так, эмоциональное описание приступа истериозной психопатии. А вот ты вспомни, как у Гоголя: «Дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их высыплют из мешка». Вот это образ. Это я вижу и понимаю.
- Ну образ да, зримый. Но тоже не художество. А вот ты помнишь, как Ромашов в «поединке» смотрел на закат? Про вот это: «На западе за городом горела заря. Точно в жерло раскаленного, пылающего жидким золотом вулкана сваливались тяжелые сизые облака и рдели кроваво-красными, и янтарными, и фиолетовыми огнями».
- Ой-ой-ой ну я вас умоляю. Сколько прилагательных на одно предложение. От это мне и кюхельбекерно и тошно.
- А ты  знаешь, что сказал Бабель? Два прилагательных к одному существительному может себе позволить только гений. Так вот, Куприн – гений.
- Скажи еще – и Бабель гений?
- Нет. Он сука. Но – талантливая сука.
- Это да. А вот Куприн – он гений местами.
- Это как?
- В «Поединке» и «Молохе» - гений. А в «Чудесном докторе» и «Жидком солнце» - нет. Просто стилист.
- Да долбо…
Лился портвейн, вспарывалась банка с кильками, дымили сигареты. Потом приходили какие-то люди, тоже с бутылками и пели под гитару. Всё угомонилось уже ночью. Низкая мордастая Луна заглядывала в окошко и освещала спавшего на кушетке бывшего кандидата филологических наук, и положившего голову на руки за столом бывшего писателя.
- Союз нерушимый республик свободных, – внезапно заорало радио. И заткнулось.