Белый налив

   Ясным осенним утром я уже по привычке прогуливалась по опушке. Лес шумел, перешептывался будто: «Ос-с-сень… О-с-сень…». Сквозь зеленую хвою сосен виднелись монетки желтых, ещё не облетевших листьев берез и осинок. Солнце делилось с природой остатками летнего тепла, и пригретая этими лучами земля источала теплый пар.
   Лес завораживал своей осенней красотой здесь, на возвышенности, а там, внизу, у самого подножия холма, простиралась деревня. Отсюда были видны и новенькие дома, отливающие на солнце ярким металлическим блеском, и старые избёнки с серо-зелеными крышами. Пожелтевшие деревья небрежными мазками разбавляли серость вчерашнего дождя. Деревня ещё дремала, замершая в молчаливом ожидании холодной зимы, манившая своей детской наивностью и святой простотою, хранившая, будто, какую-то великую тайну…
   Я спустилась вниз, остановившись у старого дома. Неожиданно, громко залаяв, из подворотни выбежал лохматый пёс. Ещё через мгновение у калитки показался пожилой хозяин, он отозвал собаку и спросил, улыбнувшись: «Зайдешь?». Я невольно покосилась на дворняжку, но старик успокоил: «Да боись, это ж он так, для важности». Торопиться мне было некуда. Мы вошли во двор.
   Во дворе было тихо и уютно. Вдоль забора кое-где виднелись мелкие разноцветные астры, в огородике редела ботва зреющего картофеля. Недалеко от старой веранды раскинула ветки большая яблоня - ещё совсем зеленая, кудрявая, совершенно не тронутая ветром.
   - Ну, рассказывай, - начал старик, предложивший мне сесть за деревянный столик, под самой яблоней, и присев напротив, продолжил, - Каким ветром сюда занесло?
   - Ах, вот вы о чем, - наконец догадалась я. Мне показалось, что старик уже всё знает обо мне и о моем переезде из города, однако интерес его был неподдельным.
   - Вот, жить приехала, - начала я. – От тетки достался дом в наследство. Я думала, что у меня и родственников-то нет вовсе…
   - Да, хорошая была бабка Валя, добрая. Только вот ни мужа, ни детей Бог не дал. А оно, вишь, как получилось… Ну, и как наследство-то? – прищурив мутно-голубые глаза, по-доброму усмехнулся старик. Я многозначительно улыбнулась в ответ.
   Конечно, он знал, что наследство мое было совсем неважным: ветхий домишко под старым тополем, старый повалившийся забор да заросший травою участок, но уехать я не могла. Во-первых, меня в последнее время почему-то манила деревенская жизнь, а во-вторых, ехать, в общем-то, мне было некуда. Хотя, может, это «во-первых»…
   - Зовут меня Серафим Егорыч, - будто неожиданно вспомнив, что нужно представиться, сказал старик, – Можно просто: дед Матвей. – Я вопросительно взглянула на деда. – Хех… Чего удивляешься? – улыбнулся Серафим Егорович, - Фамилия у меня Матвеев. Вот, как-то так и вышло.
Помолчали. Пёс, который еще совсем недавно лаял на меня около ворот, сидел у самых ног под столом, изредка виляя пушистым хвостом.
   - Вот… - начал дед Матвей, - яблоня-то, уже который год – ни одного яблочка! А раньше, помню: вся усыпана была! Ветки до самой земли клонились! Сочные, сладкие яблоки были! Белый налив!.. Это мы еще с сыном сажали, - тихо добавил старик, изменившись в лице.
   И рассказал дед Матвей, как он, молодой, со своим трехгодовалым сынишкой посадил около дома маленький росточек белого налива. Тянулся росточек к солнышку, креп, дарил ароматные цветы, а потом угощал спелыми яблоками. Рос и сын. Жили своей небольшой семьею дружно, счастливо.
   «А потом, - продолжал дед, - армия, служба, война… Женушку-то мою, вслед за сыном, в тот же год и схоронили. А я, вот, живу… На кой? На что мне уже жисть-то? Прибрал бы уж Господь! То ли он забыл про меня? – и дед Матвей, с досадой махнул рукой.
   - Господь, дедушка, про всех помнит,- тихо ответила я. Старик кивнул головой, как мне показалось, соглашаясь с моими словами.
С того времени я стала приходить к деду Матвею почти каждое утро. Мы пили горячий чай с пирожками, которые я пекла иногда, в духовке, щедро подаренной мне соседкой тётей Нюрой, гладили дворового пса по кличке Верный, беседовали о грустном и веселом. Обо всём. С каждым разом я всё больше удивлялась своему новому знакомому, который в череде однообразных дней потерял почти всё, даже собственное имя, но вместе с тем сохранил внутри качества, присущие только настоящему человеку. Он просто жил по совести. С честью. Стойко принимая всё то, что давала ему жизнь.

   Незаметно, и, кажется, совсем неожиданно пришли холода, а с ними короткие снежно-морозные деньки и длинные зимние ночи. Я по-прежнему бывала у деда Матвея, иногда помогая ему по хозяйству. Он ворчал, совершенно не принимая ни какой помощи и старался всё делать сам, как и привык за все эти годы.
«Не переживу я зиму» - с каждым разом всё чаще и чаще повторял он. Незачем мне это. - «Что вы, дедушка, - пыталась я подбодрить старика, - придет весна, легче будет, веселее! Не грустите только!»

   …Зиму дед Матвей пережил.
Однажды я снова пришла навестить старика. В это утро было в его дворе непривычно тихо. Дед встретил меня, с грустью вытирая сухими морщинистыми руками скупую слезу. «Помер Верный-то, - тяжело вздохнул дед, - видать, и мне пора…»
Этой весной яблоня вся покрылась белыми ароматными цветами. «Кхех, - кряхтел старик, - Надо же, зацвела! Спустя столько лет зацвела!» И мы целыми днями сидели под цветущей яблоней, разговаривали, как ни в чем не бывало, вдыхая свеже-ароматный весенний воздух и слушая жужжание трудолюбивых пчел.

   … А потом дед Матвей умер. Неожиданно умер. Тихо. Тихо закрыли, выцветшие от солнца и времени, синие ставни, заколотили двери. Опустел старый дом, даривший когда-то уют и тепло.
Пролетело лето. Я, погруженная в повседневный быт и благоустройство собственного дома, совершенно забросила свои ежедневные прогулки.
Но однажды прохладным августовским утром, я невольно остановилась у знакомых ворот. Снова невыносимая тоска заскребла своими невидимыми коготками где-то в самом сердце. Мне захотелось зайти во двор, посидеть за столиком, подумать. С привычным скрипом открылась старая калитка, и, войдя во двор, я увидела вдруг, ту самую яблоню, усыпанную поспевшими яблоками… Старые ветки под тяжестью плодов, прикрытых кое-где листочками, бережно склонялись к земле…
   В груди стало тесно, и слезы неудержимо полились по моим щекам. Я смотрела на синее небо с белыми островками пушистых облаков, на летящих птиц, на серую покосившуюся ограду, на старую избушку с синими ставнями, на прогнившее крылечко, на эти полупрозрачные, весело подставившие солнцу свои бело-желтые бока, яблоки «белого налива», и в душе моей зарождалось что-то неизведанное, другое, доныне неизвестное нам, простым смертным…