Городской охотник. 20. Огонь маяка

## Глава 20. «Огонь маяка»

Остановилась музыка показа. На секунду в зале повисла такая тишина, будто все разом забыли, как дышать. А потом — щелчки фотоаппаратов, один, другой, десяток, сотня, будто стая кузнечиков очнулась. Вспышки замелькали, превращая подиум в мерцающий калейдоскоп.

Сенсация была налицо: сразу три — хоть и отличающихся друг от друга — Джеки Чана. Один — на подиуме, в костюме с треугольной застёжкой, рядом с Марией. Второй — чуть выше, рядом с девочкой в графитовом комбинезоне. Третий — в четвёртом ряду, держа в руках снятые тёмные очки, которые он так и не надел обратно.

Заголовки стали набираться сами собой, прямо на ходу, в телефонах, в планшетах, в головах: «Три Джеки Чана в Москве», «Сенсация: кто из них — настоящий Джеки Чан?», «Двойник, тройник или чудо?», «Джеки Чан женился? Нет, тот Джеки Чан — не тот Джеки Чан!»

---

Но показ не закончился.

На показе присутствовала певица Виктория Черенцова — в тёмно-бордовом платье, скромная, собранная, с микрофоном в руке. Она ждала своего момента за кулисами, и вот — полилась музыка. Негромко, нарастая, будто ветер поднимается над полем. Песня «Выше вершин и гор».

Владимир вышел с микрофоном к Марии, подарив ей букет — белые лилии, те самые, и она прижала их к груди. Он стал петь. А видео на стене приблизило — оптически, плавно, будто камера взлетела — ходящих людей на ярусах, светящиеся ограждения, летающие флаеры и обтекаемые машины. Словно снимающий поднялся в воздух и смотрел теперь сверху.

Сначала — голос Владимира, негромкий, глубокий:

 Ночь, день, ночь…
 Ускоряется бег времени
 День, ночь, день…
 Год за годом и тысячи лет.
 Тем, кому дано познать боль…

И тут, в этот момент, поднялась Виктория Черенцова с микрофоном и поднялась на подиум. Но ожидала, давая Владимиру спеть куплет до конца, — стояла неподвижно, ловя ритм, и свет на неё упал чуть позже, отдельным, более мягким лучом.

 Так легко научить летать.

И тут Виктория запела вместе с Владимиром — два голоса, его и её, сплетаясь, поднимаясь, будто два крыла:

 Выше вершин и гор,
 Оставляя внизу облака,
 Открой простор для сердца
 И лети на огонь маяка.
 Выше вершин и гор
 И стирая печаль с лица —
 Так легко исцелять сердца.

 Верь, не верь —
 Всё случится, как будто вчера.
 Без потерь
 Судьба не будет к нам так добра.
 Может быть —
 Это Божий глас,
 Дар летать
 Открывает в нас.
 Выше вершин и гор, выше, выше, выше…

Модели — и уже поднявшиеся по ступеням Джеки Ли, и прыгнувшие с пола прыжком тигра учитель Джеки и Маруся — встали по обеим сторонам от Марии Вацлавской. Они стояли так, будто и правда были гостями из будущего: в своих космических скафандрах-брюках, в оверсайз-пиджаках с серебристыми кантами, в ботинках, что сверкали искрами.

А видео на стене шло дальше — и вот уже немного стал виден космопорт. Вспышки от летающих, пристыковывающихся к станции космических кораблей — яркие, короткие, будто звёзды подмигнули. Виды челноков, ботов — последние два спускали людей на верхний, самый престижный ярус. Были видны у богатых футуристичных домов заборы — из словно живых высоких кристаллов, которые выпускали энергетические шары при приближении человека к периметру: синие, мерцающие, зависающие в воздухе на мгновение, прежде чем раствориться.

Зрители в зале замерли. Кто-то тихо плакал. Кто-то смеялся — от восторга, от невозможности того, что видел. Пожилой мужчина в первом ряду снял очки и протёр их — не от пыли, а от того, что глаза увлажнились.

Песня закончилась. Последние слова — «выше, выше, выше…» — растворились в тишине. И тогда вышел человек — в чёрном, строгий — и громко произнёс:

— Приветствуйте! Мария Вацлавская!

Мария поклонилась — глубоко, с прижатыми к груди руками. Сцену закидали цветами: розы, лилии, гвоздики — летели со всех сторон, как тёплый разноцветный дождь. Аплодисменты не смолкали. Зал стоял. Мария прикладывала руки к груди, кланялась, благодарила — снова и снова, поворачиваясь к зрителям, к моделям, к музыкантам.

---

Когда стали расходиться, она зашла за кулисы — и там, в тесном пространстве, набитом вешалками, зеркалами, проводами, искренне поблагодарила всех. Каждого — по имени. Парикмахеру — пожала руку. Визажисту — обняла. Моделям — каждому отдельно: «Ты был великолепен», «Ты сделала больше, чем я просила», «Без тебя этот выход не сработал бы».

И тут тоже заоплодискали — модели, техники, костюмеры, визажисты.

Кто-то сказал:

— Такого мы и представить не могли. Словно побывали среди звёзд, в будущем. А это видео — его ИИ создал?

Мария улыбнулась:

— Должны же быть и у меня секреты. Но без вас и вашей работы у меня ничего бы не получилось. Меня супруг ждёт, мне надо переодеться и спешить.

---

Она переоделась. Сняла свадебное платье — драпировки, лилию, шлейф — и надела платье из коллекции: с лямкой через плечо, с ромбовидным вырезом на лямке, глубокого бордового цвета. Брюки серебристые оставила. Сняла диадему. Визажист немного сделал вечерний мейкап — акцент на глазах: тёмная стрелка, тёплые тени, чуть тронутые сиянием скулы. Она вышла, накинув шубу от дизайнера Игоря — короткую, белую, с мягким ворсом, которая шла к бордовому платью, как снег идёт к закату.

---

На улице ожидал роскошный лимузин Maybach S-Class бежево-золотистого оттенка. Машина выглядела так, будто её собрали из солнечного света: плавные линии, глубокий блеск кузова, сдержанная элегантность, от которой прохожие замедляли шаг. Джеки Ли ожидал её, как когда-то в Гонконге — стоя у открытой двери, в костюме Тан, спокойный, внимательный.

Рядом стояла и машина из посольства КНР — чёрная, с флажком, тонированная.

На улице её ожидали и другие: учитель Джеки с Марусей — она уже переоделась в свою привычную толстовку и свободные штаны, но графитовый комбинезон выглядывал из сумки, сложенный аккуратно, Владимир — в пальто, с шарфом, посол КНР с супругой — в тёмных шубах, с тем выражением на лице, которое бывает у людей, увидевших слишком многое за один вечер, и Джеки Чан — которому было лет около семидесяти, в тёмном пальто, без тёмных очков, потому что прятаться уже не имело смысла.

Мария, обнявшись с мужем, вопросительно посмотрела на остальных:

— Я так понимаю, к нам вопросы есть от вас, уважаемые посол и Джеки Чан? Тогда давайте поедем в ресторан «Пушкинъ» — он стал знаковым для нас с мужем. Поедим, а вы потом задавайте свои вопросы.

---

Они поехали: в лимузине — Мария, Джеки Ли, Маруся, учитель Джеки и Владимир. В машине посольства — Джеки Чан, посол с супругой. Лимузин шёл первым, машина посольства — за ним, держась на почтительном расстоянии.

В «Пушкине» снова заняли закрытое от взглядов место — тот самый отдельный кабинет с камином, бархатными портьерами и небольшим паркетным пятном, где когда-то Мария впервые улыбнулась по-настоящему, а Владимир пел, а Джеки и Мария танцевали.

Им принесли блюда: запечённого осетра с икорным соусом, утиную грудку с вишнёвым конфи, мраморную говядину с трюфелем, тёплый салат с козьим сыром. Кагор — тёмно-рубиновый, в тяжёлой бутылке. Джеки Чан смотрел на всё это с выражением человека, который попал в чужой мир и ещё не решил, нравится ему это или пугает.

Потом — танец. Заиграл вальс, и Мария с Джеки Ли вышли на паркетное пятно. Они вальсировали — плавно, слитно, будто и правда были одним целым, одна музыка на двоих. Джеки Чан смотрел очень внимательно, и на его лице проступило удивление — не от того, что танец был красив (он видел красивые танцы), а от профессионализма пары: каждое движение было выверено, каждый поворот — точен, каждый шаг — мягок. Это были не любители. Это были люди, которых учили двигаться так, чтобы тело не имело лишнего веса.

Потом Джеки Чан, не умеющий говорить по-русски, стал спрашивать на английском:

— Я так понимаю, это вы, — он посмотрел на учителя Джеки, — здесь в Москве наводите порядок. Кстати, я не знаю вашего имени.

Учитель Джеки спокойно ответил:

— Джеки Леон. Я учитель по спортивной подготовке. А вот эта девушка недавно стала моей дочкой — Марией Леон. Она — моя лучшая ученица. Её друзья тоже хорошо обучаются. Но дочь — уникум.

Он чуть наклонил голову, и в его голосе появилась нотка тихей гордости — отцовской, не показной.

— Так что вы, Джеки Чан, ошибаетесь: тут сейчас, среди нас, нет таких, кто прошёл бы мимо дерущихся, преступления, чтобы остаться равнодушными и не дать сдачи. Я — не один.

Мария Вацлавская удивилась тому, что Маруся теперь — Мария Леон. Но перевела для Джеки Чана, потому что тот не понимал по-русски.

Джеки Чан, с переводом Марии Вацлавской, продолжил:

— А где вы обучались? И акцент ваш необычен.

Джеки Леон чуть улыбнулся — той улыбкой, которая не объясняет, а только обещает:

— Пусть это останется секретом. Только к Японии и Китаю это не имеет совсем отношения. Но именно вы, Джеки Чан, подали мне идею о турнирах: Маруся показала фильм «Каратэ-пацан». Моя вам огромная благодарность.

Джеки Чан кивнул — медленно, переваривая. Потом спросил:

— А Мария? — он посмотрел на Марию Вацлавскую. — Она тоже ваша ученица?

Джеки Леон покачал головой:

— Нет. Она — ученица своего отца. Но результат — тот же. Я видел её движения. Она обучена так же, как обучаю я. Только — своим отцом. И, кажется, — он чуть помолчал, — лучше меня.

Маруся — Мария Леон — фыркнула:

— Не скромничай, пап. Ты лучше.

---

На обратном пути Москва сияла. Был вечер десятого января — Новый год прошел, но ещё не закончились новогодние праздники, Рождество Христово прошло, но город не успел снять украшения и не собирался.

На Тверской горели гирлянды — золотые, тёплые, протянувшиеся от фонаря к фонарю, образуя световые арки, под которыми ехали машины, и казалось, что они проезжают сквозь тоннель из света. На фасадах зданий мерцали ледяные гирлянды — мелкими, частыми огоньками, голубыми и белыми, будто иней загорелся. В скверах деревья стояли, укутанные в светящиеся сети — огромные, матовые шары, подвешенные к веткам, покачивались от ветра, переливаясь розовым, золотистым, нежно-голубым. На Никольской улице каждый фонарь был обвит гирляндой так, что стволы и кроны сливались в один светящийся коридор. На площадях стояли ёлки — не одна, а несколько, поменьше, но нарядных, с серебряными шишками и красными лентами. Ярмарочные домики ещё не убрали: из их труб шёл пар, пахло сбитнем и мандаринами, а из открытых дверей лился тёплый жёлтый свет.

И снег. Он падал крупными, красивыми хлопьями — густой, неспешный, будто нарисованный. Он ложился на крыши, на фонари, на капоты машин, на шапки прохожих. В свете фар он казался золотистым, в свете гирлянд — розовым, в темноте между фонарями — голубоватым. Снежинки кружились, и не было ветра — только тихое, ровное падение, будто небо решило укрыть город белым покрывалом и делало это спокойно, без спешки.

Лимузин и машина посольства ехали по украшенным улицам, и через окна было видно, как Москва дышит праздником: люди шли парами и группами, смеялись, фотографировали гирлянды, ели мороженое на морозе, кутались в шарфы. У Большого театра стояла наряженная ёлка, у которой фотографировалась семья — мама, папа, двое детей, и малыш тянул руку к огоньку на нижней ветке.

---

Они выехали на Большой Устьинский мост — через Яузу, недалеко от Котельнической набережной. Справа, в свете фонарей, мерцала Москва-река, и снег на воде таял, образуя тонкую белую кайму у берегов. Слева — высотка на Котельниках, подсвеченная снизу, уходила в низкое облачное небо.

И тут — резкое торможение. Шофёр ударил по тормозам, лимузин скользнул, остановился. Машина посольства — следом, с визгом.

Впереди — автобус. Икарус, старый, жёлтый, с надписью на борту крупными красными буквами: «ОСТОРОЖНО: ДЕТИ». Он шёл, видимо, по мосту, но что-то случилось — то ли гололёд, то ли рулевое, — и автобус, пробив ограждение моста, провалился. Ограждение разлетелось — металл гнулся, как картон, бетонные блоки крошились. Автобус перевернулся — один раз, другой — и упал с моста на нижнюю дорогу, что шла вдоль набережной. Грохот был такой, что у всех в машинах дрогнуло внутри.

Автобус загорелся — быстро, жадно. Пламя взметнулось из-под капота, из пробитых окон повалил дым. И сквозь окна — мутные, закопчённые — видны были раненые дети. Лет десять. Кто-то кричал, кто-то не двигался. Кто-то бил в стекло руками.

---

Из лимузина вылетели все. Первыми — Маруся, то есть Мария Леон, и Мария Вацлавская. Они спрыгнули с моста — легко, бесшумно, будто прыгали с высоты каждый день. Приземлились на нижнюю дорогу — мягко, на полусогнутые, и сразу рванули к автобусу. Мария Вацлавская — в шубе, в бордовом платье, в серебристых брюках и сапогах — бежала так, будто шуба была тренировочной курткой. Мария Леон — в своей толстовке, которая теперь уже не казалась бесформенной, а выглядела как форма бойца.

За ними — Владимир и учитель Джеки. Они спрыгнули по-другому: Владимир — сначала зацепился за ограждение, потом спустился по опоре моста, перехватывая руками, как по канату. Учитель Джеки — просто шагнул с парапета, сделал в воздухе что-то вроде полупереворота и приземлился на обе ноги, присев, но не упав.

Все полезли вытаскивать детей. Дверь автобуса была заклинена — Владимир и учитель Джеки выбили её ногой, синхронно, с одного удара. Мария Леон залезла внутрь первой — дым, жар, крики. Она передавала детей одного за другим: мальчика с разбитым лицом, девочку, которая держалась за руку, девочку без сознания. Мария Вацлавская принимала их снаружи, укладывала на землю, проверяла дыхание, зажимала раны. Владимир выносил тех, кто был тяжелее. Учитель Джеки — тех, кто был зажат между сиденьями.

Джеки Чан — не послушал посла. Посол кричал ему: «Стойте! Вам нельзя!» — но Джеки Чан уже был на ногах, уже перелез через парапет, уже спускался. Ему было почти семьдесят. Но он — Джеки Чан, и «нельзя» для него никогда не было словом, от которого он останавливался.

Он спрыгнул — и на этот раз прыжок был неудачным. Нога — левая — подломилась. Хруст, короткий, сухой, как ветка. Боль — резкая, белая, ослепляющая. Он упал, но тут же поднялся — и полез к автобусу, волоча ногу, не обращая внимания на то, что каждый шаг — это боль, выворачивающая всё внутри.

Мария Леон увидела его, крикнула:

— Нет! Нет, вы не…

Но он уже был у автобуса, уже тянул к ребёнку — девочку, которая застряла у окна. Он вытащил её — одной рукой, другой опираясь на корпус. Передал Марии Вацлавской. И только тогда — упал. Нога не держала.

---

Владимир в этот момент получил сообщение от Пригова. Телефон завибрировал в кармане, он открыл, не отрывая рук от работы — одной рукой держал мальчика, другой читал:

«В курсе. Скорые выехали. Джеки Чана усыпите: надо вылечить перелом у нас, в капсуле кибердоктора. Но нельзя, чтоб он проснулся и увидел. Действуй.»

Владимир показал сообщение учителю Джеки. Тот кивнул — коротко, без слов. Подошёл к Джеки Чану, который сидел на асфальте, прижав руку к ноге, бледный, в поту.

— Джеки Чан, — сказал учитель Джеки тихо, по-русски, а Мария смогла перевести, что в таких обстоятельствах было сложно. — Потерпите. Сейчас приедет скорая. Мы вам поможем.

Джеки Чан кивнул — он был ещё в сознании, но боль была такой, что перед глазами всё плыло.

Владимир достал из машины — из аптечки, которую Джеки Ли всегда возил в лимузине, на всякий случай — шприц и ампулы. Обезболивающее — мощное, быстрое. И снотворное — тоже из убежищенских запасов, не земных, действующее мягко, без побочек.

Он вколол сначала обезболивающее — Джеки Чан выдохнул, и напряжение в лице чуть отпустило. Потом — снотворное. Оно поможет вам отдохнуть.

— Спите, — сказал он. — Проснётесь — будете здоровы.

Джеки Чан закрыл глаза и обмяк.

---

Подошли скорые — две, с воем. Детей укладывали на носилки, укрывали плёнкой, забирали в машины. Их везли в больницу — тех, кто был в сознании, успокаивали: «Всё хорошо, всё хорошо, вы в безопасности». Их везли куда-то на новогодний, рождественский праздник — так говорили, так было написано на автобусе — экскурсия, ёлка, подарки. И вот — вместо праздника — больница.

Мария Вацлавская стояла у последней скорой, держа за руку девочку лет десяти, которая не хотела отпускать. Девочка посмотрела на неё снизу вверх — заплаканными, но уже не испуганными глазами — и сказала:

— Вы красивая.

Мария Вацлавская улыбнулась — и в этой улыбке было всё: и усталость, и боль за этих детей, и тихая радость, что они живы.

— Ты тоже, — сказала она. — Ты тоже очень красивая. И будешь в порядке.

Девочку увезли.

---

Джеки Чана — не в больницу. Его, спящего, уложили на заднее сиденье лимузина, и Владимир дал указание шофёру: в убежище. Тихо. Без лишних глаз.

В убежище Джеки Чана перенесли в ту самую комнату, где стояли медкапсулы — бордовые, с золотой каймой, с надписями на русском языке: «диагност», «кибердоктор», «лечебная». Его уложили в капсулу «кибердоктор» — и крышка закрылась, мягко, беззвучно. Капсула загудела — едва уловимо, ровно, будто заработало сердце, которое не было человеческим, но было добрым.

Владимир стоял рядом, смотрел на показания. Перелом — сложный, осколочный, левая голень. Но капсула уже работала: кости стягивались, ткани срастались. И — бонус, которого не просили, но который капсула делала всегда: чистка организма. Всех микротравм, всех накопленных повреждений, всех тех последствий, что оставили десятки лет трюков, падений, ударов.

Владимир позвонил Пригову:

— Он в капсуле. Перелом сложный, но кибердоктор справится. Плюс — капсула чистит организм. Он же всю жизнь трюки делал: у него, наверное, каждая кость была треснутая. К утру будет как новый.

Пригов, на том конце:

— Хорошо. Но проснуться должен — здоровым и... без вопросов. Хотя вопросы будут. Столько, что не отобьёшься. Когда приведёте в чувство — везите к посольству. И проследите, чтоб никто не видел, как он выходит из машины.

---

На завтра, рано утром, Джеки Чана привезли к посольству КНР. Он сидел на заднем сиденье, ещё сонный, но уже — целый. Нога — целая. Не просто сросшаяся, а целая, будто и не было перелома. Но это было не всё.

Капсула кибердоктора, почистив организм, залечив все старые травмы, вернула ему то, что забрали годы. Он стал выглядеть лет на сорок пять. Морщины разгладились. Кожа подтянулась. Глаза — ясные, без той усталой мутности, что копится с годами. Осанка — прямая, лёгкая. Он вышел из машины — и сам не понял, почему так легко. Почему нога не болит. Почему спина не ноет, как обычно. Почему в теле — такая лёгкость, будто ему снова двадцать.

Он зашёл в посольство. Поднялся по лестнице. Увидел зеркало — большое, в золочёной раме, в коридоре. И остановился.

Из зеркала на него смотрел мужчина лет сорока пяти. Похожий на него — но тот, другого времени. Тот, у которого ещё не было седины в висках, ещё не было морщин у глаз, ещё не было той тяжести в плечах, что появляется, когда тело помнит слишком много падений.

Джеки Чан поднял руку. Человек в зеркале поднял руку. Он потрогал своё лицо. Кожа была гладкой, упругой. Он улыбнулся — и улыбка была другая, молодая, без той тени, которую оставляют годы.

Он не мог узнать себя.

Посол КНР, поднявшийся следом, тоже остановился. Посмотрел на Джеки Чана, потом — на своё отражение рядом. Потом — снова на Джеки Чана.

— Что они с вами сделали? — тихо спросил посол.

Джеки Чан молчал. Потом произнёс — не отвечая послу, а обращаясь к себе:

— Кто они такие?

Посол не ответил. Он достал телефон и набрал номер — в Китай, в Пекин, в министерство. Тот, кто ответил, выслушал молча, а потом долго не клал трубку.

1 глава  http://proza.ru/2026/09/03/2037
21 глава http://proza.ru/2026/09/11/1570