Русские военнопленные Революционных войн Франции

1. ПРАКТИКА И ТРАДИЦИИ СОДЕРЖАНИЯ ВОЕННОПЛЕННЫХ в кон.XVIII - нач.XIX вв.
  Международных или национальных юридических норм обращения с военнопленными, зафиксированных в соответствующих документах, накануне этого бурного и жестокого периода военной истории не существовало. Как раз именно в период Наполеоновских войн в Европе начали появляться акты и приказы, регламентировавшие содержание, обеспечение и освобождение попавших в плен солдат и офицеров неприятельских армий, а также следовавших с нею некомбатантов (вкл. женщин и детей - их нахождение в обозах было частым явлением). Российская империя, после Отечественной войны 1812 г. столкнувшаяся с массовым наплывом в плен горе-вояк т.н. "великой армии" Наполеона, продемонстрировала в этом отношении уровень военной и гражданской организации, а также гуманизм, которые свободно могут быть поставлены в пример другим "старым военным державам". В то же время русские военнопленные, попадавшие в плен к французам и их союзникам в период с отправки императором Павлом I военных сил в состав Второй антифранцузской коалиции в 1798 г. до первого отречения Наполеона в 1814 г., сталкивались с очень неоднородным обращением и самыми разными формами и условия содержания. Наиболее емко эту ситуацию можно объяснить словами народной поговорки: "закон не писан, если писан - то не читан, если читан - то не понят, если понят - то не так". Судьба солдат, офицеров и генералов Российской императорской армии и моряков Русского флота в плену складывалась по-разному и зависела от множества субъективных факторов.
   Нормативные акты о военнопленных издавались "маленьким злым Бони" и правительством Франции нерегулярно и только под конкретную ситуацию. Французские власти и чиновники подвластных Франции стран, отвечавшие за пленных, руководствовались в первую очередь рыхлым корпусом традиций и этических норм войны, имевших в то время хождение на уровне скорее: "так принято", чем: "так положено".
  Так что же было принято за правило хорошего тона в отношении военнопленных в разгар Революционных войн Франции, и что считалось за mauvais ton (но тоже широко применялось)?
   Во-первых, брать или не брать пленных решала непосредственно на поле боя победившая сторона, начиная с главнокомандующего и заканчивая последним бойцом. В идеале сдающемуся противнику давалось "честное слово" сохранить жизнь; как известно, победитель - хозяин своему слову, хочет: дал, хочет: взял обратно. Добить раненых отнюдь не считалось делом предосудительным: вспомним хотя бы "рыцарское милосердие", узкий клинок mis;ricorde, предназначавшийся, чтобы найти щель в доспехах поверженного врага. При этом к воинам Российской армии "благородные европейские рыцари" были склонны относиться как к "не заслуживающим пощады варварам", и не раз запятнали себя массовыми расправами над русскими пленными. Например, после сражения при Фрауштадте в 1706 г. (Северная война) шведами фельдмаршала Реншильда было убито от нескольких сот до полутора тысяч (данные разных источников очень противоречивы) уже положивших оружие солдат русского корпуса при саксонских войсках. А уже в Семилетнюю войну, при Цорндорфе (1758), сам прусский король Фридрих II приказал русских в плен не брать и лично положил почин, расстреляв захваченного конного разведчика. Справедливости ради надо сказать, пленных тогда "фрицы" все жа набрали, но, по словам отечественного военного историка М.Ю. Анисимова, "в плен во время сражения еще нужно было суметь попасть... Многие пруссаки не брали пленных, убивая сдающихся на месте..." (М.Ю. Анисимов. "Русские пленные в Семилетнюю войну...". Известия Самарского научного центра РАН. Исторические науки, т. 3, No 2, 2021). Военный плен к началу Революционных войн Франции и Наполеоновских войн был для солдата жестокой лотереей со ставкой ценою в жизнь (с тех пор он мало изменился!). У русского было гораздо больше шансов быть убитым при капитуляции благодаря предвзятому и унизительному отношению многих (но не всех!) командиров и рядовых европейских армий.
  В войнах XVII в. сложилась и достигла наивысшего развития в Семилетней войне 1756-63 гг. система так называемых картелей (реже они именовались конкордами) - двусторонних договоров о военнопленных, заключавшихся воюющими странами сроком на несколько лет или по конкретному эпизоду. В основном они касались размена военнопленными, осуществлявшегося по принципу "душа за душу" и "чин за чин" - т.е. равным числом нижних чинов и офицеров, хотя был возможен и обмен "по эквиваленту". "Стоимость" каждого чина колебалась в зависимости от конкретного договора, например в русско-прусском кортеле 1757 г. об обмене пленными унтер-офицер шел за двух рядовых, младший офицер - за полдюжины, капитан - за "плутонг" (взвод, в док-те это 16 душ), подполковник - за полуроту (60 душ), полковник - за полную роту. Был оговорен и вариант денежного выкупа, но он не использовался на практике. Зачастую в картелях предусматривался безвозмездный отпуск женщин, детей и прочих гражданских лиц, захваченных вместе с армией, реже - военных медиков, капелланов и т.п. некомбатантов. Однако тематика этих соглашений могла быть очень широка: она касалась обязательств "принимающей страны" содержать пленных неприятелей "в подобающих их званию условиях", предоставлять им довольствие и при необходимости обмундирование, выплачивать офицерам денежное содержание, обеспечивать переписку с родными - разумеется, в обмен на аналогичные "услуги" противоборствующей стороны.
  По сложившейся к Семилетней войне традиции размещали пленных в Европе в основном в крепостях, где можно было сконцентрировать в казематах и казарменных помещениях большое количество людей, и легче их охранять. Впрочем, "законодательница мод" Великобритания ввела в широкое употребление (особенно в период Войны за независимость США 1775-83 гг.) т.н. "тюремные блокшивы" - поставленные на некотором удалении от берега и превращенные в плавучие тюрьмы корпуса старых кораблей; условия там были особенно удручающими.
    Офицерам нередко предоставлялось жительство "на квартирах" у местных обывателей, которым платили за это их вынужденные постояльцы из наличных средств, или власти, или попросту обязывали законы о постое военного времени. Генералы почти всегда находились в плену в хороших или даже отличных условиях.
  С места пленения до места содержания солдат этапировали пешим порядком. Темп шага, маршевый паек и отношение к отставшим и обессилевшим полностью зависели от воинского или военизированного (ополченцы, жандармы и др.) конвоя, как, впрочем, и во все времена. Офицеров везли на повозках, которые по той же причине варьировались от комфортабельных экипажей до крестьянских телег, надстроенных деревянными клетками, "из которых ноги несчастных свисали со всех сторон", как во время перевозки взятых при Цорндорфе русских офицеров в Магдебург в 1758 г. (Сдвижков Д.А. "Письма с прусской войны. Люди Российской императорской армии в 1758 году". М., 2019.).
  Обязательства относительно содержания военнопленных также выполнялись очень по-разному. Об этом свидетельствуют немногие сохранившиеся воспоминания и письма военных разных держав, побывавших в плену преимущественно в Семилетнюю войну. Наиболее щедро обеспечивала военнопленных Австрия. Известный прусский военный мемуарист времен Старого Фрица Фридриха якобы "Великого" Кристоф Вильгельм фон Приттвиц в бытность молодым кандидат-офицером (f;hnrich) жировавший (иначе не скажешь!) в австрийском плену в местечке Кремс на Дунае, вспоминает о размещении на обывательских квартирах, старшие офицеры - в одиночку по дворянским домам, младшие - у буржуа по двое, а также о ношении "свободного платья" и обслуживании собственными денщиками. Венская казна обеспечивала "хендехохнувшим фрицам" денежное довольствие почти на уровне полагавшегося до пленения (Приттвицу - 7 талеров до, 6 - после), а местные власти гарантировали свободный проход по городу под честное слово и развлечения в местных кабаках и борделях (интересно, за выпивку тоже платили добрые австрийцы?).
  В то же время, несмотря на наличие двусторонних картелей, Пруссия практиковала "низведение" пленных офицеров до уровня нижних чинов. Прапорщик Ростовского драгунского полка Алексей Климов оставил о своих драматических похождениях на войне, в плену и на чужбине собственноручные записки, очень искренние и трогательные. Он вспоминал: "Господа офицеры принуждены были обще с нами идтить пешком, ибо, несмотря на их офицерскую честь, принуждали их к быстрой ходьбе"; "В крепости Кестрине (Кюстрине) рассажены были по 20 и по 30 человек по казематам, приставлен был караул с запрещением, чтоб ни единого не выпущать ни за двери"; "Мы получали не более в день, как один фунт хлеба и штоф воды (ок 400 гр. и 1,25 л. соответственно)" - "Похождение прапорщика Климова (Мемуары XVIII века)", СПб, 2017.
  Однако другой пленный русский офицер, секунд-майор Второго Московского полка Алексей Ржевский, в официальном обращении к российскому посланнику в Варшаве (Речь Посполитая выступала посредником в делах военнопленных), рисует несколько иную картину. Отчасти она подтверждает печальный рассказ прапорщика Климова, но свидетельствует и о возможности некоторых пленных в более высоких чинах заботиться о судьбе солдат и даже свершать для улучшения их положения финансовые операции. "Наши пленные находятся в великой бедности и жалостном состоянии, что ничего на себе не имеют, что большая половина нагих, и притом не имеют ни рубахи для покрытия себя от холодного годового времени, - писал майор Ржевский. - Да что и квартира их совсем неудобна к согреванию их, потому что они живут в сараях, и от чего многое число умирает". Русский майор добился у прусского коменданта разрешения купить белье для "212 человек рядовых и 14-ти унтер-офицеров, находящихся здесь в Глогау, и еще пяти офицеров", заплатив за это около 120 рейхсталеров. Такую цену, явно завышенную и косвенно свидетельствующую о коррупции прусского начальства, он сумел потянуть благодаря кредиту от негоцианта Жана Горкели (Яна Горелки) из Бреслау (Бреслава) под поручительство посла в Варшаве. Этот рассказ иллюстрирует еще одну реалию положения военнопленных, актуальную и для Наполеоновских войн. Блестящие мундиры и воинское снаряжение, так красиво выглядевшие на парадных картинах того времени, на деле были недостаточно прочными и быстро приходили в негодность. Остаться в плену "без порток" было вполне реальной перспективой, и картели предусматривали взаимное обеспечение сидельцев одеждой. В договоре между Россией и Пруссией от 1759 г. такого пункта не было.
    Но австрийцев, относительно которых обязательство одевать было, неблагодарные "фрицы" содержали не лучше. "Их положение было ужасно. Они лежали друг на друге в своих казематах, в одних отрепьях, даже без соломы" (Иоганн-Вильгельм фон Архенгольц. "История Семилетней войны"). Особенно зверели "гансы" в отношении габсбургских солдат славянского происхождения (хорваты, чехи, словаки) - кажется, с течением времени ничего в тевтонских национальных привычках не поменялось... Пленные австрияки ответили отчаянным восстанием, а их страна, получая в размен на хорошо упитанных и одетых пруссаков оборванных доходяг, разорвала картель с Пруссией.
  К слову о восстаниях и побегах военнопленных. Как и во все времена, в XVIII-XIX вв. многие оказавшиеся в плену бойцы пытались продолжать борьбу, но захватившая сторона рассматривала это как мятеж и карала смертью. Например, за попытку взбунтовать содержавшихся в Кюстрине русских солдат в сентябре 1758 г. был предан варварской казни через колесование поручик Казанского пехотного полка Лидерс. Месяцем позже близ Берлина за попытку побега с нападением на конвой пруссаки жестоко убили холодным оружием несколько десятков русских пленных. Во время Войны за независимость США за побег с тюремных блокшивов британцы вешали североамериканских узников вдоль бортов, за неимением на этих изуродованных кораблях мачт. Хотя, с точки зрения Британской короны, это были не "правильные" военнопленные, а изменники. Французов за ту же вину только пороли. Вообще, телесные наказания военнопленных за различные явные и мнимые провинности были в большом употреблении.
  Наиболее тенденциозная традиция в отношении к военнопленным в описываемую эпоху - обратный отпуск "благородных" офицеров под честное слово "не поднимать оружия" до конца кампании. Она подтверждается конкретными фактами и именами. Представляется, что многие военнопленные рассматривали ее с чисто практической точки зрения: соврать врагу - не бесчестье, а военная хитрость. Правда, в случае повторного захвата в плен можно было нарваться на расстрел или, если повезет, на строгий режим заключения. В отношении нижних чинов отпуск под честное слово применялся крайне редко - их было сложнее контролировать и идентифицировать.
  Обратной и позорной стороной плена являются переход на сторону противника, добровольный или по жестокому принуждению, и, следовательно - юридический факт измены присяге. Для XVIII в., когда в воинской этике еще сильны были традиции наемничества: "Кто платит, тот велик!" (с), это явление также имело место. Однако уже к Семилетней войне армии ведущих военных держав Европы приобрели характер национальных, регулярных вооруженных сил. Даже для простых солдат имели моральный авторитет такие понятия, как воинские долг и честь, усиленные религиозным фактором клятвы именем Божьим в верности своему монарху/стране - эти понятия для простолюдина часто сливались. Победителю становилось недостаточно пообещать заплатить пленному, чтобы поставить в свои ряды - приходилось запугивать, деморализовывать, "ломать" или обманывать. Однако мало кого из полководцев это обескураживало, и практика переманивания пленных на свою службу вполне дожила до Наполеоновских войн. "Прусские господа начальники придумали отнять у нас половинную пищу, думая голодом принудить к службе воинской, - описывает этот процесс русский прапорщик Климов. - Но мы бы до конца замирения совершенно в крепости сердец наших прибыли, если б не обманным образом и коварством нас подвергли игу короля прусского". Проще говоря, несколько тысяч изможденных русских военнопленных насильно раскидали по прусским полкам и не добавили при заключении мира в списки на обмен "всех на всех".
    Итак, некоторые итоги. Военный плен "романтичной" эпохи Революционных войн Франции и "блистательной" Наполеоновской эры при некоторых традициях и обычаях не имел четкого юридического статуса. Военнопленный оставался во власти захватившей его стороны, от которой зависели его жизнь, смерть или обмен. Русскому в плену было еще хуже. Однако все зависело от конкретного стечения обстоятельств.
  Французские военные, участвовавшие во многих крупных европейских военных конфликтах XVIII в., когда складывались вышеуказанные тенденции обращения с военнопленными, были хорошо с ними знакомы. Как их применять или не применять вовсе - французы решали сами, да еще с учетом новых идей своей великой и ужасной революции.
 
  2. РУССКИЕ ВОЕННЫЕ В ПЛЕНУ У ФРАНЦУЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ.
  Система межгосударственных картелей о военнопленных, худо-бедно работавшая с XVII в., во время Революционных войн Франции пережила период упадка. Старые монархии Европы считали Французскую республику незаконной и, следовательно, недоговороспособной. Такое отношение к себе поначалу унаследовал и подмявший под себя Республику генерал Бонапарт, пока в очередной раз не накостылял всем и не заставил себя уважать, а для декоративного лоска - водрузил на себя в 1804 г. императорскую корону. Тем не менее, в общеевропейском кровавом хаосе войн двух первых монархических коалиций против Франции с 1792 по 1802 гг. очень редкие заключения картелей носили характер договоренностей на основе взаимного доверия не между государствами, а между командирами противоборствовавших сторон, и касались конкретных случаев пленения, обмена или отпуска из плена военнослужащих и прочих лиц. Не следует путать их с полным двусторонним разменом пленных после того, как дерзкие республиканцы с позором вышибали из войны очередную монархию. Классический пример такого "картеля командиров" сопровождал вступление Российской империи в войну Второй коалиции.
  Группа моряков Российского императорского флота попала в плен к войскам республиканской Франции в ходе первого же боевого столкновения двух сторон - Средиземноморского похода эскадры знаменитого русского адмирала Федора Федоровича Ушакова 1798-1800 г. 20 ноября 1798 г. (все даты по ст. ст.), при осаде русско-турецко-албанскими союзными силами сильной крепости на острове Корфу, французский гарнизон предпринял вылазку силами до 600 штыков против двух осадных батарей. Более крупная из них (10-орудийная под командой капитана Кикина) сумела отбиться благодаря молодецкой контратаке гренадер Черноморского флотского батальона и воинов-албанцев. Однако вторая, трехорудийная под командой лейтенанта Ратманова, установленная только накануне близ церкви Св. Пантелеймона, защищалась силами местных греческих повстанцев, которые не устояли против регулярной пехоты и бежали. Русские морские артиллеристы оказались один на один с неприятелем. Часть из них во главе с лейтенантом Ратмановым успела отступить, некоторые погибли в рукопашной схватке, а 17 нижних чинов были захвачены французами и уведены в крепость.
    Адмирал Ушаков среагировал быстро и уже на следующий день вступил в переговоре об их обмене с французским командующим дивизионным генералом Луи Ф.Ж. Шабо. Последовало заключение классического картеля по формуле "всех на всех", и русские моряки были освобождены в обмен на всех французских пленных, взятых до этого на Корфу русским десантом - "в превосходном числе". Пойдя на такой неравный на первый взгляд обмен, русский флотоводец действовал совершенно разумно. Русские и союзные силы полностью владели обстановкой, падение крепости было неизбежно, и пара сотен солдат, возвращенных в ее стены, "погоды бы не сделали". В то же время поторопиться вытащить своих моряков из лап у "жабоедов" также имелся очевидный резон: захваченного на павшей батарее предводителя греческих ополченцев местного ученого нобля Георгиоса Макрадеса "синие мундиры" расстреляли на месте "как предателя". Где гарантия, что при падении Корфу злоба и отчаяние потерпевшего поражение гарнизона не обратились бы на остальных пленных?
  К сожалению, для Российской императорской армии в войне Второй коалиции все складывалось не столь удачно. Ни в Голландии совместно с британцами, ни в Швейцарии и Италии совместно с австрийцами, несмотря на череду блестящих побед фельдмаршала А.В. Суворова, русские войска решающего успеха не достигли, а сотрудничество с союзниками, особенно с австрияками, полностью разладилось. Потери Русской армии пленными в этих компаниях достигали численности целого войскового соединения, в том числе в плен угодили целых пять генералов - цифра немыслимая со времен "Нарвской конфузии" (10 пленных генералов) и Цорндорфа (тоже 5).
  К чести русских солдат и офицеров следует отметить, что случаев массовой сдачи в плен "на капитуляцию" отмечено не было (в сражении при Цюрихе 15 сентября 1799 г. занимавшие город российские части сдались с условием пропуска к своим). Французы набрали подавляющее большинство военнопленных при проигранных русскими войсками сражениях, преимущественно при преследовании. Вторым по значимости источником военнопленных был пресловутый "туман войны" - русские воины попадали в плен поодиночке и малыми группами/подразделениями в разведках и разъездах, будучи застигнуты неприятелем врасплох, в качестве "языков", отстав от своих и т.д. Ни один из пленных русских генералов не поднял рук добровольно, но от этого было не менее досадно, и император Павел I не стал сдерживать этого чувства, обрушив на них свою немилость.
  Самой чувствительной потерей в категории пленных стал захват французами во время кампании в Голландии командовавшего всеми российскими силами на данном театре (корпусом) генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Германа фон Ферзена, опытного командира с 30-летним стажем русской службы и известного военного картографа. В сражении при Бергене 19 сентября 1799 г., запутавшись в хаосе встречного движения колонн противоборствовавших сил, он вместе со своим штабом случайно выехал прямиком на передовую линию франко-батавских частей, отбивался со шпагой в руке, но был повергнут на землю вместе с конем, обезоружен и уведен в плен солдатами 4-й полубригады второго формирования (4e demi-brigade de deuxi;me formation) неприятеля.
   Вместе с ним попался в плен и второй русский генерал, командовавший 1-й дивизией Иван Николаевич Эссен, а все офицеры штаба также были "пленены, переранены или перебиты" (Г.фон Гельбиг. "Русские избранники"). Плененные при Бергене русские генералы и офицеры содержались в крепости в Лилле на севере Франции, где вдоволь познакомились с обычаями "безбожных республиканцев". Вспоминает энсин британского Royal Navy Дж.П. МакЛотт, попавший в плен во время высадки на берег в начале той же кампании, которого судьба свела с русскими узниками в Лилльской крепости: "Благородный Герман фон Ферзен тяжело переживал постигшую его неудачу и все время казался погруженным в глубокую печаль... Их (русских офицеров) положение усугублялось тем, что у них было только то платье, в котором они были взяты лягушатниками (в тексте - the frogs), а за все сверх французские офицеры, слабые, легкомысленные и жестокие люди, требовали денег, либо работ, которые большинство из нас брезговали исполнять, как несовместимые с нашей честью" (Frederic Omanga. "Cape rebel's Hubert Mc Lott's ancestor's tales of his RN service in late 17s cent." The South African Military History Society. Military History Journal, Vol.19, No 5, December 2020). Вероятно, такая жестокость была продиктована не столько желанием унизить высокопоставленных русских пленных, сколько классовой скаредностью победившей во Французской революции буржуазии, представители которой охотно занимали теперь офицерские, а особенно военно-административные должности. "Сделать экономию" в свою пользу за счет беззащитных пленных представлялось им выгодным дельцем.
    Известно, что Французская Республика предлагала императору Павлу I классический картель об обмене плененных в Голландии русских генералов и офицеров на попавший в плен к Суворову в Италии французский комсостав по формуле "всех на всех", но всероссийский император отказался. Межгосударственный картель времен Французской республики, едва ли не единственный в своем роде, оказался "мертворожденным". Импульсивный Павел назвал "дурным поступком" то, что Герман фон Ферзен и Эссен "дались в плен вживе" (а что они могли, когда кучей навалились "синие мундиры"?), исключил их со службы, а первому еще и отменил производство в генералы от инфантерии. Не вынеся тяжелого оскорбления от царя и скверных условий пребывания в плену, И.И. Герман фон Ферзен скончался вскоре после возвращения в Санкт-Петербург в 1801 г.
  Трое других русских генералов попали в плен в сражении под Цюрихом (втором) 14-15 сентября 1799 г., когда русский корпус А.М. Римского-Корсакова, за медлительность прозванного "Черепахой", потерпел поражение от французской Гельветической армии генерала Андре Массена, матерого вояки еще королевской кадровой закалки. Генерал-майор Лыкошин, командовавший Сумским гусарским полком, был взят в плен после того, как несколько раз водил свои эскадроны в атаку, прикрывая поспешное отступление колонны ген. Тучкова, при которой находился сам русский командующий. Пытаясь помешать переправе французских войск через р.Лиммат всего с двумя батальонам Муромского мушкетерского полка, был пленен его шеф генерал-майор Евгений Иванович Марков 1-й.
   Третий пленный русский генерал, Фабиан Вильгельмович Остен-Сакен, оставивший интересные воспоминания о сражении и ведший в него собственный отряд, смело может быть назван одним из самых энергичных и смелых командиров этой несчастливой баталии. Взят он был лично генералом Массена с больничной койки в Цюрихе, где оправлялся от тяжелого ранения в голову. Об условиях пребывания в плену этих троих точных данных найти не удалось, кроме того, что генерал-лейтенант Остен-Сакен считался "гостем" пленившего его французского военачальника и играл с ним в карты. Им явно было о чем поговорить! Безупречный Остен-Сакен менее других пострадал от монаршего гнева после возвращения в Россию - он был сделан шефом Петербургского гренадерского полка, хотя для генерал-лейтенанта и героя войны это как-то жидковато... Остальных возвращал на службу уже Александр I.
  Пленение остальных чинов Русской армии распределилось в кампании 1799 г. между театрами войны и сражениями примерно следующим образом.
  Во время Голландской экспедиции русские солдаты и офицеры попадали в плен весьма эпизодически и в малом числе; даже французские источники всегда включают их в общее число потерь: "убитые, пленные и раненые" - отдельно писать не о чем. Самый значительный, возможно даже чисто статистически, случай произошел, когда в плен заехал сам командующий со штабом. Пленные русские солдаты малым числом содержались вместе с британскими товарищами по несчастью в тюрьмах профранцузской Батавской республики, задействовались для общественных работ и даже получали за это зарплату, которую могли пропивать в местных пивных (J.I. Israel. "The Dutch Republic: Its Rise, Greatness and Fall, 1477-1806". Oxford University Press, 1995). Добряки-голландцы, судя по всему, не особенно "законтривали гайки".
  В Итальянском походе Суворова, в целом победоносном для русского оружия, ситуация была несколько иной. Во-первых, имелось проигранное российскими войсками сражение, в котором пленные составили самостоятельную категорию потерь. 1 мая 1799 г. при Бассиньяно русский авангард генерал-майора Чубарова проиграл французским войскам харизматичной фигуры - Жана Виктора Моро и потерял, среди прочего, 333 человека пленными. Во-вторых, Итальянский поход держал в 1799 г. "пальму первенства" по русским солдатам и офицерам, попавшим в плен благодаря пресловутому "туману войны", и дело отнюдь не во враждебной обстановке на театре боевых действий, а наоборот. Французская революция принесла на Аппенинский полуостров не только "деревья Свободы", "храмы верховного существа" и полностью подконтрольные французам республиканские органы власти, но в первую очередь - повальные реквизиции военно-оккупационной администрации и самозабвенное мародерство, а часто - кровавый беспредел орды вечно голодных синемундирных оборванцев с трехцветными кокардами. В таких условиях поддержка французов местным населением почти ограничивалась революционными романтиками и тем, кто имел свою долю во французских грабежах. Простой народ Италии, традиционный, христианский, бедняцкий и крестьянский, рассматривал приход очень похожих и понятных fratelli Russi (русских братцев) как освобождение от иностранных захватчиков, радостно приветствовал их, а часто поднимался на их стороне с немудрящим оружием в руках. Не говоря уж о ликовании местной знати и духовенства, которых русско-австрийские войска в физическом смысле спасли. Некоторые итальянские и отечественные авторы называют антифранцузские выступления в Италии в поддержку армии Суворова национально-освободительной борьбой (Carlo Botta. "Storia d'Italia dal 1789 al 1814 (in ventisette libri)"; Марио Корти. "Итальянские участники Итальянского похода", М.Г. Талалай. "Суворов глазами итальянцев" - из: "Итальянский поход Суворова: взгляд из Италии", СПб, 2021 и др.).
  Дружелюбное гостеприимство итальянских селян и ослепительные улыбки смуглых красоток легко рождали у русских солдат-фуражиров, казаков-разведчиков, или даже у отставшего от своих усталого пехотинца иллюзию безопасности - простые люди XVIII-XIX вв. были во многом наивнее наших современников! Точно такая же история - с суворовским офицером-курьером или колонновожатым, принятым в замке здешнего барона или графа. Но война никуда не делась, она бродила поблизости в лице французских разъездов и еще более опасных банд местных коллаборационистов. Устоять против них захваченные врасплох крестьяне-инсургенты или дворянское семейство практически не имели шансов, а малая кучка русских гостей тоже не могла защитить своих радушных хозяев. Цифра в 900 и даже 1 200 русских пленных за Итальянскую кампанию, приводимая французской стороной (;douard Gachot. "Les campagnes de 1799: Souvarow en Italie"), выглядит вполне реалистично и сложилась в основном из этой трагической наивности.
  В ходе Швейцарского похода Суворова, проходившего в сложнейших оперативных, географических и климатических условиях, ситуация изменилась лишь отчасти: в тяжелых боях суворовские "чудо-богатыри" не желали сдаваться в плен; например, в бою в Клёнтальской долине 30 сентября - 1 октября 1799 г. французами были взяты только 1 русский офицер и 1 солдат. Наибольшее число русских пленных, захваченных в боевых условиях, приходится на упорное сражение на перевале Сен-Готард, но и там они исчисляются в худшем случае несколькими сотнями человек. Подавляющее большинство из не менее 2 100 русских военнопленных в этой кампании приходятся на долю ослабленных и измученных беспрецедентными горными переходами солдат, которые отставали от своих и попадали в руки войск преследовавшего Суворова дивизионного генерала Лекурба. В чужой стране, в труднопроходимой и малонаселенной местности, голодные, одетые в не спасавшие от холода обноски мундиров, почти все без нормальной обуви, они были бы обречены на гибель - в данном случае французский плен становился спасением.
  Но наиболее "урожайным" для французов на русских пленных стало проигранное корпусом А.Н. Римского-Корсакова сражение под Цюрихом 14-15 сентября 1799 г. Подсчеты победителей свидетельствуют о пленении около 6 000 русских солдат и офицеров, отечественные авторы предпочитают другую цифру - до 4 000, но она все равно внушительна, особенно учитывая, что российские войска дрались там со своим обыкновенным мужеством. Большинство солдат попали в плен при преследовании неприятелем отступающих русских частей и отрядов, а также в течение нескольких дней после сражения - рассеянные по окрестностям в незнакомом краю одиночки или малые группы становились легкой добычей французских патрулей и разъездов.
  Именно так, в одиночестве блуждая по полям и лесам после сражения, попал в плен рядовой Муромского мушкетерского полка Емельянов (Глеб?), сохранивший на груди под мундиром полковое знамя ("белое" знамя, его носила в русских пехотных полках того времени 1-я - "полковая" - рота, всего же в полку было до 9 знамен, остальные роты носили "цветные" знамена), которое досталось ему на сохранение со сломанным в рукопашной схватке древком после того, как несколько поднимавших его младших командиров и офицеров были убиты или тяжело ранены. Отважный Емельянов в плену бережно хранил полковую святыню от глаз неприятеля, а в 1801 г. передал знамя из рук в руки прибывшему во Францию чтобы организовать отправку русских пленных на Родину генералу от инфантерии Егору Максимовичу Шпренгпортену (есть вариант написания фамилии: Спренгтпортен). Павел I за этот подвиг произвел солдата Емельянова в первый офицерский чин прапорщика.
  Взятые при Цюрихе русские пленные были этапированы пешими колоннами во Францию и заключены в основном по крепостям; офицеры там же, но на "офицерских квартирах" - высокий уровень французской фортификации, открытый еще в XVII в. блистательным Франсуа Вобаном, подразумевал наличие в укреплениях определенного уровня комфорта для "благородных господ". Относительно снабжения и обеспечения военнопленных, которое ложилось на местные военные органы, известно довольно немного. Например то, что русским солдатам выдавали деревянные крестьянские башмаки-сабо, с двойной целью: чтобы заменить износившуюся обувь и упростить контроль за их передвижением - по стуку деревянных колодок охрана легко определяла, где пленные, и куда идут. Это также косвенный показатель признания воли к побегам: в сабо особо не побегаешь!

3. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ.
  Положение русских солдат и офицеров Второй коалиции во французском плену заметно улучшилось с началом 1800 г. Генерал Бонапарт к тому времени благополучно унес свою хорошо прожаренную шкуру из Египта, бросив армию на произвол судьбы и генерала Клебера, и 18 брюмера (9.11.1799) разогнал демагогов и коррупционеров из Директории, этого трагикомического охвостья Французской революции. Сосредоточив в качестве "первого консула" всю полноту власти, хитроумный Бони (при активном содействии "первого дипломата" Франции Талейрана, несомненного мастера своего дела) ловко сыграл на раздражении императора всероссийского Павла I политической нечистоплотностью союзников по антифранцузской коалиции - Австрии и Великобритании. Русские пленные стали в этой большой игре важной картой. 18 июля 1800 г. вице-канцлер Российской империи Никита Петрович Панин принял официальное послание от первого консула Республики с изъявлением "безусловной готовности" отпустить из плена всех русских солдат и офицеров в одностороннем порядке, при чем со знаменами, оружием и мундиром - что считалось в военных традициях того времени высшим оказанием почестей победителем побежденному. Бонапарт и Талейран простейшим способом располагали к себе увлеченного рыцарскими идеями Павла, для которого подобные "военные фетиши" всегда значили слишком много. Однако для русских военнопленных реально забрезжила надежда на освобождение.
  25 сентября 1800 г. Павел I уполномочил в деле облегчения участи своих пленных воинов во Франции и переговоров по их возвращению на Родину уже упоминавшегося генерала Шпренгпортена при адъютанте и секретаре майоре М.Ф. Ставицком 2-м. Благодаря донесениям этих русских эмиссаров из Европы (их резиденцией стал Берлин, но оба много ездили для исполнения своей задачи) можно достаточно подробно отследить эпопею возвращения военнопленных в Россию и ее технические моменты (Шайдуров В.Н., Веременко В.А. "Русская служба шведского барона Г.М. Спренгтпортена, 1786-1809 гг.". Вестник Российского университета дружбы народов, 2021. Т. 20, No4).
  Речь шла о возврате в Россию 6 732 нижних чинов, 154 обер- и штаб- офицеров и 5 генералов. Учитывая суммарные данные о русских пленных на всех театрах войн Второй коалиции, это бОльшая их часть (а если считать, что под Цюрихом попали в плен все же не 6, а 4 тысячи - то и значительное большинство). Следовательно, какими бы скверными не были условия во французском плену, но для русских солдат, в абсолютном большинстве - привыкших к тяготам и лишениям вчерашних крестьян, они были вполне переносимы. Не вошедших в число освобожденных не следует считать поголовно погибшими в неволе: это и те, кто сумел бежать ранее, и те, кто сумел устроиться во Франции и других странах - для простых служивых в то время это обыкновенная история...
  Выдвижение русских солдат из мест содержания в плену должно было производиться пятью колоннами до 1 300 человек каждая, сформированными по территориальному принципу (кто в каком регионе сидел) и возглавлявшимися также освобожденными русскими офицерами. Планировалось, что все они выступят в поход в марте 1801 г., а уже к концу апреля соединятся в саксонском городе Наумбург и дальше продолжат марш совместно. Для прохождения "дивизии" бывших военнопленных через территорию германских государств Шпренгпортену и Ставицкому при поддержке русских дипломатов в Европе надлежало заключить ряд договоров с соответствующими немецкими монархами и князьями, большими и малыми. Учитывая, что с Саксонией соглашение было достигнуто только 11 мая, а с Пруссией - 18 мая, очевидно, что возвращение отпущенных по воле Бонапарта воинов Российской императорской армии домой из несколько затянулось.
  С того момента, как за спинами наконец свободных русских военных закрывались ворота французских крепостей, где они томились в неволе, их снабжение и обеспечение ложилось на плечи российской казны. Генералу Шпренгпортену и майору Ставицкому при содействии колонновожатых из числа бывших пленных офицеров пришлось разработать сложную систему стоянок колонн по пути следования, на которых должны были заранее создаваться провиантские магазины (склады) и готовиться квартиры для господ офицеров - нижние чины бивуакировали прямо на местности, как правило, у источника воды. И если во Франции местные власти - из страха ли перед Бонапартом, из республиканского ли гуманизма - брали за содействие, постой, продовольствие и различные материалы приемлемую цену, то обедневшая и алчная немецкая аристократия "ломила" втридорога. Всего дорога русских пленных домой обошлась казне более чем в 200 тыс. рублей - по тем временам очень солидная сумма. Для сравнения - годовое денежное содержание армейского солдата павловских времен составляло всего 9 рублей 50 копеек, плюс до трех раза в год по 94 копейки "мясных" и "соляных" денег.
  Егор Максимович Шпренгпортен, он же Георг Магнус Спренгтпортен - самый удачный в России на 1801 г. организатор репатриации военнопленных. Очевидно, они с адъютантом, любившие жить в Европе на широкую ногу, несколько перерасходовали бюджетные средства, за что вышли из фавора у Павла I и нарвались на жестокий разнос вице-канцлера Ф.В. Растопчина. Однако навряд ли это было так серьезно, как казалось из Санкт-Петербурга. Их миссия действительно была очень сложна и потребовала огромных затрат. Она увенчалась успехом!
  Наиболее сложно обстоит дело с обещанным Бонапартом обратным отпуском пленных "со знаменами, оружием и мундиром". Русские солдаты и офицеры промаршировали домой под 9 знаменами, взятыми Массеной под Цюрихом и отданными "первым консулом" обратно - это понятно. Однако навряд ли французы стали разыскивать по всем арсеналам захваченные русские ружья и тесаки и, тем более, выдавать собственные. Валентин Саввич Пикуль в своем замечательном историческом романе "Каждому свое" пишет, что французские швейные фабрики якобы озаботились пошивом для освобожденных из плена русских формы одежды уставного российского образца, при чем с соблюдением сложной системы полковых "приборных цветов". Этот тезис подхватили многие авторы. Но французская промышленность на тот момент и свою-то армию обшить не могла, иначе почему солдат Республики запомнили на полях сражений Европы и Египта одетыми в воинственные лохмотья и часто босиком? К тому же обещание отпустить из плена "с мундиром" отнюдь не означает: дать новый мундир. Не исключено, что "чудо-богатыри" Суворова и выжившие в "конфузии" под Цюрихом бедняги шагали в родные края по дорогам Франции и Германии в остатках собственной русской формы и "сабошках", как они называли французскую деревянную обувь.
  Что бы там ни было, русские солдаты и офицеры Войны второй коалиции возвращались из французского плена домой еще до заключения между Российской империей и Французской республикой мирного договора (18 вандемьера Х года Республики, т.е. 28 сентября 1801 г. в Париже). Не в последнюю очередь поэтому Павел I, кстати, не дождавшийся договора на этом свете, проникся доверием к "первому консулу" Бонапарту и даже якобы рассматривал дерзостный прожект похода 22 тысяч донских казачков и 35-тысчного пехотного корпуса на Индию, чтобы совместно с французами покарать "коварный Альбион".
    Но 12 марта 1801 г. неожиданно для себя император Павел Петрович "скончался апоплексическим ударом табакеркой по черепу" (с), еще и шарфом для верности придушили. Британский след в заговоре цареубийц до сих пор является предметом научного интереса. Взошедший на российский престол "новый византиец" Александр I в 1805 г. присоединился к Третьей антифранцузской коалиции, и все повторилось с начала...
  О русские военнопленных эпохи Наполеоновских войн, и особенно Отечественной войны 1812 г., будет рассказано в продолжении этого материала. Кожемякин.