Гений

Я очень люблю Тарковского. Впервые увидела его фильм «Сталкер», когда мне было 20 лет. Это была премьера фильма, с которой люди уходили толпами, так что к середине картины остались единицы. Шаркающие недовольные люди мешали смотреть фильм, который буквально заворожил меня с первой же минуты. Но головы зрителей, то и дело закрывавшие экран мешали слушать главное - текст, который сопровождал фильм, раскрывавший суть картины.

Зрителям всё это было неинтересно. Им нужен был искрометный сюжет, а не авторские размышления о бытии. Но именно с тех пор я влюбилась в работы Тарковского и поняла, что он - нечто из ряда вон выходящее.

То, что Тарковский был «гением» - изначально ЧУВСТВОВАЛИ все, кто его видел. Один мой друг - знакомый кинорежиссер, с которым мы вместе работали годы спустя в телерадиокомпании, всегда ужасно раздражался при упоминании его имени.

- Мы учились с ним вместе во ВГИКе, - рассказывал он. - Причем, Тарковский явился сразу с каким-то фантастическим ореолом над головой. С ореолом гения. Сначала пошли слухи, что к нам на курс придет необыкновенный человек и мы принялись его ждать. Потом он явился со своим чемоданчиком, ни на кого не глядя. Неприступный, как крепость. Гордый, как Ларра.

ВГИК тех лет был бурлящей открытой коммунальной средой. На этом фоне Тарковский держался как отдельное суверенное государство. Он никого не впускал никого в свое личное пространство, не заискивал, не пытался нравиться. Понятно, что такое поведение было воспринято студентами, как открытая враждебность и даже объявление войны.

Одновременно все чувствовали, что Тарковский, действительно, не такой, как все. И как это ни неприятно было моему другу кинорежиссеру, в словах его проскальзывало восхищение Тарковским и зависть к его таланту. Потому что у него была та самая волшебная аура, которая в обиходе называется харизмой.

Андрей Тарковский был умен и чувствителен. Видел связи между вещами, которые собирались в смыслы. К тому времени Тарковский успел бросить институт Востока (арабистика) и побывал в далекой сибирской экспедиции. Его работа, показанная на экзаменах во ВГИК, поразила преподавателей. Видимо, из этого источника и пошел слух, что Тарковский - редкий штучный человек. Гений.

Одно время он был связан с фрондирующей, либеральной советской элитой. Посещал роскошную дачу писателя Нагибина в Переделкино, где собиралась бунтующая творческая молодежь. Но почти сразу поняв, что за этими людьми нет ничего, кроме глупости и пустоты, порвал отношения с этой средой навсегда.

Это было в начале 1960-х на волне успеха «Иванова детства». Тогда Тарковский стал желанным гостем во многих закрытых элитных салонах советской номенклатуры. Дача Юрия Нагибина и его тогдашней жены Беллы Ахмадулиной была центром притяжения для московской диссидентствующей интеллигенции. Там собирались люди, которые хорошо проводили время в комфортных разговорах - пили дорогой алкоголь, курили дорогие импортные сигареты, слушали запрещенный «мусорный» джаз, поругивали советскую власть, считая себя носителями «свободного духа».

Тарковский приехал туда, ожидая встретить единомышленников — людей глубоких, ищущих, разделяющих его взгляд на искусство и духовность. Однако реальность его оттолкнула.

Тарковский увидел, что вся эта расписная «антисоветская» фронда была не более чем глянцевым фасадом глупости. За громкими тостами и либеральным пафосом скрывались сытые, богатые, развращенные, встроенные в систему люди, для которых протест был лишь модной темой для разговоров под экзотическую закуску.

Увидев симуляцию, Тарковский брезгливо покинул этот "спектакль". В разгар застолья и расслабленных разговоров о "жЫзни" он вдруг резко и раздраженно встал, двинув стулом, и высказал присутствующим всё, что думал об их «пустоте» и фальши. Потом повернулся и ушел с дачи пешком прямо посреди ночи в направлении железнодорожной станции.

Этот жест явился символическим разрывом с советской элитой вообще. Соединить несоединимое было невозможно. И если Тарковский понял, что советская номенклатура и советская «либеральная» богема — это две стороны одной медали, одинаково чуждые истинному служению искусству, то это был приговор гения.

Но, как говорится, если ты плюешь в бездну, то и бездна плюет в тебя. Номенклатура, поначалу обласкавшая Тарковского, со временем начала тревожно присматриваться к нему: "Не наш это человек. Не наш...". В общем, распростертые объятия власти длились ровно до тех пор, пока чиновники не осознали масштаб и направление мышления Тарковского. Перелом происходил в два этапа: от легкого замешательства до жесткого вердикта: «Чужак».

После «Золотого льва» в Венеции Тарковский стал визитной карточкой советского кино на Западе. Госкино использовал его триумф для пропаганды: «Посмотрите, какие шедевры рождает хрущевская оттепель!». Однако первые тревожные звоночки прозвучали сразу.

Внимательные партийные идеологи еще в 1962 году почувствовали в Тарковском что-то «не наше». Настоящий советский фильм о войне должен был нести пафос победы, героизма и праведного классового гнева. А Тарковский снял сложный экзистенциальный кошмар, где война — это не поле для подвига, а черная воронка, ломающая психику ребенка. Иван у Тарковского — не пионер-герой, а глубоко травмированный, одержимый местью одиночка.

После этого в прессе и кулуарах поползли слухи об «излишнем пацифизме» и «западном экзистенциализме» картины. Но международный триумф тогда все же прикрыл режиссера от преследований - трогать и закрывать его было политически невыгодно.

Окончательно Тарковского «завернули» в 1966 году, когда он представил готовую картину об иконописце Андрее Рублеве. Вот здесь маски были сброшены окончательно, и чиновники уже во весь голос заявили: «Этот человек точно не наш».

Система ждала от режиссера монументального, патриотического полотна о великом русском художнике из народа. А вместо этого Госкино и ЦК КПСС увидели фильм, который абсолютно противоречил советской идеологии.

Их напугали три вещи...

Во-первых, Тарковский показал, что ИСТИННОЕ ТВОРЧЕСТВО И ДУХОВНОСТЬ СУЩЕСТВУЮТ ВОПРЕКИ ГОСУДАРСТВУ И КНЯЖЕСКОЙ (партийной) ВОЛЕ. Более того, государство в фильме показано как источник насилия, ослепляющий мастеров и вырезающий города. Как это могли перенести государственные чиновники – безликие винтики этого самого государства?

Во-вторых, власть напрягал откровенно христианский контекст фильма. Он был глубоко религиозен по своей сути. Иконопись и вера были показаны не как «пережиток темного прошлого», а как единственный духовный стержень нации. И это в то время, когда духовным стержнем советского человека должна была быть Партия.

В-третьих, цензоры обвинили Тарковского в «антипатриотизме» и «антиисторичности». Ему прямо говорили: «Зачем вы показываете Русь такой грязной, нищей, жестокой и страдающей? Где исторический оптимизм?»

В общем, картину положили на полку на пять лет, заставив режиссера делать бесконечные правки и сокращения. Именно в этот период (1966–1971 гг.) к Тарковскому приклеился ярлык «элитарного, непонятного и чуждого трудящимся» автора.

Система осознала, что Тарковский не будет обслуживать своим гением государственную идеологию. Потому что он говорит с Богом, вечностью и человеком напрямую, минуя партийные прокладки. С этого момента каждый его следующий шаг — «Солярис», «Зеркало», «Сталкер» — сопровождался изнурительной, глухой войной с цензурой, которая в итоге и выдавила его из страны

Сам Тарковский в своем знаменитом письме главе Госкино Алексею Романову в феврале 1967 года с горечью писал, что против него ведется планомерная кампания, которую он воспринимает как «травлю», начавшуюся еще со времен «Иванова детства». Система запретила Тарковскому заниматься режиссурой и снимать фильмы. Промучившись в безделье лет 15, Тарковский понял, что ему показали на выход. Потому он и уехал на Запад.

Свой знаменитый фильм «Сталкер» он снимал в эстонской промзоне бывшего целлюлозного комбината, который стал источником его последней болезни. Он отравился, нанюхавшись вредной химии, которой была напитана зона.

Ситуация была символической. Тарковский снимал вредоносную и опасную «зону», находясь в этой «зоне». И она его поглотила. Он невольно сам стал сталкером. В этой же «зоне» сгинули также его жена и любимый Тарковским актер Солоницын, игравший роль Писателя. Все они через ряд лет заболели одним и тем же заболеванием.

Тарковский ушел рано, не вписавшись в общество, которое всегда либо перемалывает гениям кости и мозг, либо выблевывает их на обочину дороги. Однако в народной памяти советский людей Тарковский все же остался «гением». Но не просто гением, а «чуждым и не понятым гением».

Говорят, что гений — это не биологический дар и не общественное признание, а форма тотального, бескомпромиссного одиночества в обществе, которое отвергает его из-за невозможности встроить в систему. Потому что гений - не ремесленник и не винтик системы. Он - НОСИТЕЛЬ ИСТИНЫ. Поэтому служит он не государству, не идеологии и не толпе, а исключительно истине. Он открывает новое и тем самым прокладывает путь в будущее. Таков его статус - "УМРИ, НО СТАНЬ". И потому путь гения - это всегда путь Христа, несущего свой крест.