Пепел Родопских гор

Часть I. Голод

Засуха пришла в Родопские горы на третий год царствования никейского базилевса, но для жителей деревни Кричим это не имело значения. Их мир сжался до размеров выжженного поля и пересохшего русла ручья. Солнце выпило землю, а вместе с ней и надежду. Зерно в амбарах покрылось пылью и плесенью. Старики умирали первыми, тихо, отказываясь от еды, чтобы оставить крохи детям.

В доме пастуха Драгана царил мрак. Его жена Зора сидела в углу, прижимая к груди младшего сына, еще грудного младенца, который уже не плакал, а только слабо шевелил губами, ища молоко, которого почти не было. Рядом, на куче соломы, лежали двое старших детей — Ивайло и Бояна. Они молчали, экономя силы.

Ивайло помнил время, когда всё было иначе. Прошлой весной, когда деревья еще цвели, он помогал сестре забраться на старую яблоню за домом. Она, смеясь, тянулась к самому румяному плоду, но ветка хрустнула, и девочка рухнула вниз, распоров бровь об острый сук. Кровь залила ей лицо, но она, увидев испуганного брата, улыбнулась и сказала: «Не бойся, Ивайло, это просто царапина». С тех пор тонкий белый шрам на левой брови остался у нее навсегда, а Ивайло корил себя, что не удержал сестру.

Теперь же яблоня стояла сухой и черной, как и все вокруг. Драган понимал: если не случится чудо, к зиме они все лягут в мерзлую землю.

Чудо явилось в облике купца-грека с конвоем из мрачных наемников-сельджуков. Купец скупал не шерсть и не воск. Он скупал детей.

— Слышал я, Драган, у тебя сыновья, — сказал грек, брезгливо оглядывая нищую хижину. — Старший твой, Ивайло, уже не дитя. В Каире из него можно выковать воина. Дам за него десять серебряных монет и мешок муки. А младенец... мал еще, с ним возиться никто не станет. Но и за старшего хватит, чтобы вы дотянули до весны.

Драган молчал. Ивайло был его любимцем, тем, кто звонко смеялся, гоняя гусей. Но в углу умирала от слабости дочь.

— Забирай, — выдохнул Драган, не глядя на жену. Зора даже не закричала. В ее глазах была только пустота высохшего колодца.

Ивайло увезли в фургоне, пахнущем кожей и чужим потом. Он не понимал, куда едет, и звал отца. А Драган, получив мешок муки, сварил похлебку. Семья ела, но вкус у еды был как у пепла. Бояна смотрела на миску и шептала: «Ивайло...».

Часть II. Сталь Нила

Каир, 1249 год. Город сотрясала паника: крестоносцы Людовика Святого высадились в Дамьетте. Мамлюки — рабы-воины, которых покупали на невольничьих рынках Кавказа и Балкан, — готовились к битве.

Ивайло, которого здесь звали Сейф ад-Дин Байсункур, стоял на плацу. Он был огромен, словно башня. Годы жесточайших тренировок в казармах на острове Рода выковали из тощего болгарского мальчика машину для войны. Он забыл родной язык? Нет, он помнил вкус ячменной лепешки из рук матери, но это воспоминание он прятал глубоко, как ожог. Здесь, среди тюрок, черкесов и грузин, выживали только те, кто отсекал прошлое.

В битве при Эль-Мансуре мамлюки уничтожили цвет французского рыцарства. Сейф ад-Дин лично зарубил знаменосца короля. Через год, в 1250 году, мамлюкские эмиры собрались в зале крепости. Султан Туран-шах требовал повиновения, раздавая должности своим фаворитам, обходя старых воинов.

Байбарс, лидер заговорщиков, подмигнул болгарину. Сейф ад-Дин шагнул вперед. Его сабля рассекла воздух, и голова Туран-шаха покатилась по мраморному полу. Это было не убийство, а военный переворот. Египет стал принадлежать мамлюкам.

Часть III. Эмир

Прошло десять лет. Сейф ад-Дин Байсункур больше не участвовал в мелких стычках. Теперь он — эмир тысячи, один из столпов державы. Его дворец утопал в роскоши, его конюшни ломились от арабских скакунов, а гарем был полон наложниц из всех земель: черкешенки, гречанки, славянки. Но сыновей у него не было. Аллах не давал ему наследника, и эмир чувствовал пустоту.

Однажды, во время приема, к нему подошел купец, торговавший с Балканами. Он упомянул о страшном голоде, поразившем Фракию, о деревнях, где вымерли все жители.

Сердце эмира, казалось, сделанное из дамасской стали, дрогнуло. Ночью он не мог спать. Перед глазами вставали горы, белый домик и лицо отца. Он понял, что должен поехать. Тайно, не открывая своего имени, чтобы понять, кто он есть на самом деле и что осталось от Ивайло из рода Драгана.

Путешествие было долгим. Когда он добрался до Родоп, его встретила тишина. Деревня Кричим была мертва. Полуразрушенные хижины, обвалившиеся крыши. На месте его дома — груда камней.

В соседнем селе старый священник, узнав, что он ищет семью Драгана, покачал головой:
— В тот год, как ты уехал, парень, мука спасла их ненадолго. На следующий год мор пошел. Сначала мать, потом отец. А девчушка, Бояна... Красивая была, как ангел, но дикая, все ждала кого-то. Думали, померла, но одна семья валашская её подобрала, когда она была еще ребенком. Вырастили. Да только в прошлом году прошли тут работорговцы из Эпира. Девку-то и забрали. Угнали в Адрианополь, а оттуда — на юг, за море.

Эмир стоял неподвижно. Семья умерла. Но сестра, возможно, жива. Она — рабыня.

Отправив прискакавшего со срочными новостями гонца обратно, не дав тому передохнуть, Сейф ад-Дин пустился в погоню.

Часть IV. След

Это было странное путешествие, где эмир Египта ехал как простой всадник, но с золотом в поясе.

В порту он нашел генуэзца, который вел учет рабов. За три золотых дуката тот признался, что девушка с пометкой «Бояна, болгарка» была продана на корабль, идущий в Александрию. В Александрии он столкнулся с сирийским перекупщиком. След вел в Каир. Он гнал коня, не жалея сил. Он искал иголку в стоге сена. Он понимал, что, если она попала на невольничий рынок Каира, ее могли купить куда угодно.

Вернувшись в свою столицу, он задействовал всю агентуру. Поиски заняли недели. Наконец, управляющий сообщил:

— Есть одна, мой господин. Свежая партия с Балкан. Описание совпадает: высокий рост, шрам на левой брови, как вы говорили. Дерзкая. Её привезли в наш старый караван-сарай.

Эмир замер. Шрам на левой брови. Как у Бояны. Он вдруг вспомнил, что в донесении, которое привез гонец в деревню, что-то упоминалось о шраме... Или нет? Он не читал его внимательно. Холодок пробежал по спине.

— Когда её доставили? — спросил он сдавленно.

— Около месяца назад, — ответил управляющий. — Её купили для вашего гарема, но она сразу же попыталась бежать. Я отправил вам донесение...

Эмир побледнел.

— Что с ней? — его голос стал тихим, как шелест песка в пустыне.

Управляющий опустил глаза.

— Приказ о казни, который вы отправили из Фракии... Его доставили как раз вовремя. Девушку казнили на следующий день.

Эмир застыл. Он вспомнил. Донесение, которое он пробежал глазами, стоя на руинах родной деревни. Бунт в гареме. Рабыня, посмевшая ударить стражника. И его собственный приказ: «Казнить. Тело выбросить». Он отдал его, не читая, не вникая, занятый поисками сестры.

Часть V. Пепел

Морг для рабов находился на окраине Каира. Эмир Байсункур, перед которым трепетали султаны, шел по грязному полу. Ему показали труп.

Она лежала на каменной плите. В лохмотьях. Спутанные волосы, исхудавшее тело. Но лицо... черты лица, несмотря на синяки и следы побоев, повторяли черты матери.

На левой брови, как и говорили, был тонкий белый шрам.

Теперь этот шрам смотрел на него с мертвого лица.

Эмир не заплакал. Он не мог. Слезы давно высохли в этих землях. Он просто коснулся её холодной руки.

Он купил её у смерти задорого. Похороны устроил тайные, но богатые. Её завернули в белый саван. Он сам опустил её тело в могилу на христианском кладбище, заплатив священнику-копту за отпевание.

Стоя над свежей могилой, эмир Египта Сейф ад-Дин Байсункур, бывший Ивайло из рода Драгана, понял страшную истину: он спасся от голодной смерти, чтобы купить смерть для своих близких. Он выковал себе судьбу из стали, но эта сталь отрубила корень, из которого он вырос.

Приказ, убивший сестру, был отдан им с того самого места, где когда-то стоял их дом. Там, где она падала с яблони, а он не сумел её поймать. Теперь он не поймал её снова — уже на краю гибели.

Он развернулся и пошел к коню. Впереди были походы, власть и одиночество. А за спиной остался только пепел Родопских гор, развеянный ветром пустыни.