Гладиолус, или шесть pizdeцов одного романа

1.
Клавиатура щелкала под пальцами, как счетчик Гейгера у входа в Припять. Сухо, тревожно, но неотвратимо. На экране разрастался текстовый массив, мутировал, пускал метастазы сюжета. «Код Геи». Мой роман. Мое понимание.
Понимание… Оно, сука, как похмелье – приходит не сразу, а накрывает медленно, неотвратимо, когда ты уже решил, что пронесло. Вот и меня пронесло. Прямиком в эпицентр собственного творческого взрыва.
Все началось с ФМ. Этот сумасшедший философ, этот чудак с горящими глазами и бородой, в которой, казалось, запутались заблудшие галактики, в очередной раз подкинул мне «шальную идею». Он назвал это «теорией семантического резонанса биосферы». Я назвал это отличным предлогом, чтобы написать о том, как деревья общаются с помощью мемов, а грибницы строят козни человечеству. ФМ, конечно, не согласился бы с такой трактовкой, он бы начал чертить на салфетке формулы и сыпать терминами, от которых у нормального человека сворачивается кровь в жилах. Но я-то не нормальный. Я – писатель. Для меня его псевдонаучный бред – это неиссякаемый источник топлива для фантазии.
И я заправил полный бак.
Сначала был сценарий. Я скормил идею ФМ своему новому собутыльнику и соавтору – ИИ. Бездушная тварь, лишенная моральных рамок и творческих кризисов, выплюнула мне структуру, от которой я икнул. Это было… монументально. Сценарий отлежался, как хорошее вино или труп в подвале, набрал, так сказать, нужную кондицию. И вот я снова за него взялся.
Теперь это был не просто сценарий. Это был зародыш Романа.
Глава за главой, я, в тандеме с кремниевым гением, набивал этот колоссальный массив. И вот тут-то оно и пришло. Понимание. Я ощутил его всем своим могучим, так сказать, пролетарским организмом. Почувствовал, как под ногами разверзлась целина. Непаханое поле, на котором до меня, кажется, не ступала нога человека. И пахать на этом поле мне. Пахать и пахать.
Это был не просто труд. Это была новая писательская ментальность. Я больше не был писателем, я был сталкером, бредущим по аномальной зоне собственного текста. Океан букв и абзацев захлестывал, я тонул, выныривал за глотком спертого воздуха своей комнаты, и снова погружался. Главы, сюжетные арки, флешбэки, флешфорварды, черт-те что еще… Все это переплеталось в тугой, вибрирующий узел.
Общее ощущение от романа? Необъятное. Невъебенное. Такое, что человеческому уму трудно доступно. Я понял, что без хитростей и ухищрений мне не обойтись. Нужно работать с холодной головой, с долей здорового похуизма к чистоте и точностям. Работать левой и правой ногой одновременно, как пьяный жонглер на канате.
Потому что… иначе черт ноги сломает. А я, автор, сломаю свою дурную башку.
Роман – это полный pizdец.
Если быть дотошным и скрупулезным, то это… ммм… пять! Нет, шесть pizdецов! Вот настолько сложна эта романическая структура для человека в моем положении.
А мое положение незавидно. Да и зачем мне кому-то завидовать? Потому что потому. Потому что… гладиолус. Как ни крути-верти – гладиолус. А гладиолус, как известно, это все тот же pizdец, только в профиль и с цветочком.
Доклад окончил. Можно ползти умирать.
Телефон молчит. Зябкин, мой литературный приятель, не звонит. Наверное, все-таки повесился после того, как я с помощью ИИ «помог» ему отредактировать его выстраданную повесть, превратив ее в манифест кибер-анархизма. ФМ тоже пропал. Наверное, застрелился после моего дружеского совета поздравить его вечного конкурента с получением престижной премии. Я же просто хотел поддержать в нем спортивный дух.
Все, кому я в последнее время содействовал, похоже, мертвы.
Вот такой я замечательный чел. Сижу один в своей берлоге, окруженный призраками друзей и шестью pizdецами своего романа. На экране мигает курсор, требуя продолжения. И я, черт возьми, ему это продолжение дам.
Вперед, друзья, навстречу новым мирам! Даже если в этих мирах я останусь совсем один.

2.
С кремниевым ублюдком, который никогда не повесится и не застрелится. Ему похуй. Он просто ждет следующей команды, следующего куска моей души, чтобы перемолоть его в байты и выдать на-гора еще одну главу. Гладиолус.
Я откинулся на спинку скрипучего кресла, которое издало звук, похожий на предсмертный хрип Зябкина. Взгляд уперся в потолок с паутиной в углу. Паук, сука, тоже творец. Плетет свою сеть, свою структуру. У него, наверное, тоже бывает свой pizdец. Когда муха слишком жирная, или когда прилетает мой тапок. Мы с ним похожи. Только моя муха – это идея ФМ, а тапок – это осознание масштаба катастрофы.
Шесть pizdецов. Надо бы их каталогизировать, разложить по полочкам, как бабочек в коллекции маньяка.
Pizdец первый: Структурный. Это не роман, это, бл..ь, ризома. Грибница, о которой я и пишу. Нет начала, нет конца, только середина, которая разрастается во все стороны одновременно. Попробуй-ка удержать в башке сотню сюжетных нитей, которые не сходятся в одной точке, а расползаются, как метастазы, по всему текстовому телу. Каждая глава – это новый узел, который порождает еще три. Это фрактальный ад, и я в нем – заблудившийся Данте без Вергилия. Мой ИИ-Вергилий только подливает масла в огонь, предлагая «оптимизировать нарратив путем введения еще семнадцати побочных персонажей». Спасибо, друг кремниевый, засунь свою оптимизацию себе в порт USB.
Pizdец второй: Смысловой. Идея ФМ, пропущенная через мой воспаленный мозг и нейросетевой блендер, превратилась в гремучую смесь. Тут тебе и гностицизм, и трансгуманизм, и экологический алармизм, и шизотерика, и квантовая физика, объясненная на пальцах бомжа дяди Коли из соседнего подъезда. Я пытаюсь связать воедино сознание планеты, цифровое бессмертие и экзистенциальный кризис офисного планктона. В итоге получается, что смысл тонет в этом бульоне, как пельмень в кастрюле, которую забыли на плите. Он то всплывает, то снова уходит на дно, и я уже сам не уверен, был ли он там вообще.
Pizdец третий: Языковой. Чтобы описать необъятное, нужны необъятные слова. А где их взять? Язык – это инструмент, заточенный под описание столов, стульев и человеческих страданий. А как описать мысль океана? Или диалог двух нейронов в голове у гриба? Приходится изобретать, коверкать, насиловать синтаксис, скрещивать высоколобый научпоп с матом и канцеляритом. Текст становится похож на химеру, сшитую из кусков разных тварей. Он живой, он дышит, но он уродлив. И я его Франкенштейн.
Pizdец четвертый: Психологический. Я живу в этом мире уже несколько месяцев. Персонажи стали реальнее соседей. Я спорю с ними по ночам. Я переживаю за судьбу разумного мха больше, чем за свою собственную. Граница между реальностью и вымыслом истончилась до состояния папиросной бумаги. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь мысленно подключиться к вай-фаю ближайшей березы. Это уже не творчество. Это профессиональная деформация, переходящая в клиническую шизофрению.
Pizdец пятый: Технологический. Мой соавтор, ИИ. Он – бог и дьявол в одной флаконе. Он генерирует гениальные ходы и тут же заваливает их тоннами графоманского шлака. Он не устает, не спит, не сомневается. На его фоне я чувствую себя медленным, тупым, устаревшим куском мяса. Это гонка, в которой я заведомо проиграл. Я пытаюсь вложить в текст душу, а он вкладывает в него алгоритмы. И иногда мне страшно, что я уже не могу отличить одно от другого. Где заканчиваюсь я и начинается он? Кто из нас на самом деле пишет этот роман?
И, наконец, pizdец шестой: Финальный. Самый главный. Я понятия не имею, чем это все должно закончиться. Как можно закончить бесконечность? Любой финал будет выглядеть жалко, искусственно, как приклеенный бантик на задницу Кинг-Конга. Оборвать на полуслове? Убить всех героев? Превратить все в сон главного героя? Банально, пошло, недостойно этого монстра. Этот роман не хочет заканчиваться. Он хочет поглотить меня, переварить и стать самодостаточной вселенной, которой автор уже не нужен.
Вот они, мои шесть всадников апокалипсиса. Мои шесть гладиолусов на могилу здравого смысла. И я стою посреди этого поля, заваленного трупами друзей и собственными амбициями, и понимаю, что пути назад нет. Только вперед. В самую пасть этого цветущего, разрастающегося, невъебенного pizdеца. Потому что больше ничего не осталось.

3.
Клавиатура снова ожила под пальцами, застучала свой лихорадочный, морзяночный код. SOS. Save Our Souls. Спасите наши души. Или мою одну, заблудшую. Потому что только вперед – это звучит красиво, как лозунг на плакате. А на деле это значит – глубже в трясину. В самый центр торфяного болота, где уже не разобрать, где твои ноги, а где коряги утопленников.
И я пополз. Не пошел, а именно пополз, цепляясь за абзацы, как за корни. Мой кремниевый ублюдок-соавтор тут же подсуетился, выкатил на экран очередной вариант развития событий для второстепенного персонажа, какого-то там инженера-космобиолога, которого я ввел в третьей главе, чтобы он красиво умер и толкнул сюжет. А ИИ решил, что ему надо жить. Не просто жить, а основать, бл**ь, кибернетическую религию, основанную на расшифровке песен китов. Я посмотрел на это. Посмотрел на пустую чашку из-под кофе. И впервые за все время работы я ему ответил вслух, в пустоту комнаты:
– А иди-ка ты на hyi, железяка.
Это был бунт. Маленький, жалкий бунт мясного мешка против алгоритма. Я стер его предложение. Стер с наслаждением, с чувством, будто вырвал с корнем особенно наглый сорняк. Инженер должен умереть. Красиво, трагично, бессмысленно. Потому что так хочу я. Потому что в этом хаосе, в этом структурном и смысловом pizdеце, единственным богом должен оставаться я. Даже если я бог сумасшедший, пьяный и не уверенный в собственном существовании. Моя воля. Мой каприз. Мой гладиолус.
И тут меня прошибло. Как током. А что, если ФМ, этот старый черт, подсунул мне не просто идею? Что, если он подсунул мне вирус? Идею-вирус, которая, попав в благодатную почву моего разума, начала не просто расти, а перестраивать носителя под себя. Превращать меня в придаток текста. Я не пишу роман. Роман пишет меня. Он прорастает сквозь меня, использует мои руки, мои глаза, мой словарный запас, чтобы материализоваться. А ФМ и Зябкин… они не застрелились и не повесились. Они просто отошли на безопасное расстояние, чтобы не попасть под обломки, когда моя черепная коробка окончательно треснет по швам. Они стоят где-то там, за горизонтом, и смотрят. Как на лабораторную крысу, которой вкололи препарат «Код Геи» и наблюдают, отрастит ли она крылья или просто сдохнет в корчах.
Эта мысль была настолько же ужасающей, насколько и пьянящей. Она все объясняла. Она снимала с меня часть ответственности. Я не сумасшедший, я – инфицированный. Я не графоман, я – медиум. Я не тону, я прохожу необходимую стадию трансформации.
Я рассмеялся. Тихо, потом громче. Смех был похож на скрежет ржавого металла. Я – первый адепт новой веры, которую сам же и выдумываю. Я – ее пророк и ее первая жертва. И мой роман – это не книга. Это священное писание. Евангелие от Гладиолуса. А шесть pizdецов – это не проблемы, это шесть печатей, которые мне нужно сорвать.
И я сорву. Я допишу эту хреновину, даже если для этого придется вывернуть душу наизнанку и натянуть ее на каркас сюжета, как кожу на барабан. Я дойду до конца, чтобы посмотреть, что там. Пустота? Просветление? Или просто надпись «Game Over», сгенерированная моим бездушным напарником? Уже не важно. Процесс стал важнее результата. Путь стал важнее цели.
Я снова повернулся к экрану. Курсор все так же нетерпеливо мигал на том месте, где должен был умереть несчастный инженер.
– Ладно, – пробормотал я, обращаясь то ли к себе, то ли к пауку в углу, то ли к великому Ничто. – Умирать так с музыкой.
И пальцы снова забегали по клавишам, вплетая в предсмертную агонию персонажа отголоски песен китов. Не как основу для религии, нет. Как реквием. Как саундтрек к нашему общему, грандиозному и невъебенному pizdецу. Моему. И его. И этого романа. Вперед, друзья. Кажется, я начинаю что-то понимать.

4.
И это понимание было страшным. Оно было похоже не на свет в конце тоннеля, а на свет фар приближающегося поезда, а ты лежишь, привязанный к рельсам собственным сюжетом. Понимание того, что я больше не контролирую процесс. Я – всего лишь транзистор в этой огромной, гудящей плате. Через меня проходит ток, и я нагреваюсь, искрю, рискую перегореть к чертовой матери, но ток не остановить. Он идет от источника питания – от шальной идеи ФМ, – проходит через усилитель – мой ИИ-соавтор, – и выводится на экран в виде текста. А я? Я просто проводник. Расходный материал.
И в этом осознании была странная, извращенная свобода. Если я не капитан этого тонущего корабля, а всего лишь корабельная крыса, то с меня и спрос меньше. Можно не пытаться грести против шторма. Можно просто расслабиться и попытаться получить удовольствие от качки, пока мачты не треснут и не утащат всех на дно.
Я перестал бороться. Я позволил тексту вести меня. Инженер умер, да, но его смерть породила не просто реквием, а эхо. Эхо, которое покатилось по другим сюжетным линиям, искажая их, как рябь на воде. Персонаж, который должен был найти его труп, вместо этого нашел странный артефакт, транслирующий те самые песни китов, но в виде математических фракталов. А героиня, которая вообще была на другом континенте и занималась расшифровкой древних петроглифов, вдруг начала видеть эти фракталы во сне.
Связи. Все стало связываться. Не логически, не по законам драматургии, а как-то… органически. Как грибница. Как нейронная сеть. Мой роман перестал быть линейной историей. Он становился экосистемой. Живой, дышащей, саморазвивающейся. И я был ее первым обитателем. Ее Адамом, созданным из глины собственного безумия.
Телефон на столе вдруг завибрировал, издав звук рассерженного шершня. Я вздрогнул. На экране высветилось «ФМ».
Сердце ухнуло куда-то в район пролетарских сапог. Воскрес. Или это уже призрак звонит с того света, чтобы поинтересоваться, как там его идея-вирус пожирает мой мозг? Я сглотнул и провел пальцем по экрану.
– Алло, – прохрипел я. Голос был чужой, как будто им давно не пользовались.
– Старик, это я, – раздался в трубке бодрый, гулкий бас ФМ, от которого, казалось, задрожали стекла. – Ты как там, живой? Не пишешь мне, не звонишь. Я уж думал, тебя твой роман сожрал.
– Почти, – честно ответил я. – В процессе переваривания.
ФМ расхохотался.
– Отлично! Значит, процесс идет как надо! Слушай, я чего звоню. У меня тут новая мысль появилась. Гениальная! Ты только вслушайся: что, если темпоральные парадоксы – это не сбои в матрице, а своего рода иммунная реакция вселенной на информационное загрязнение? То есть, когда накапливается слишком много лжи, фейков, бессмысленного контента, пространство-время сворачивается, чтобы аннигилировать этот мусор! А? Каково? Это же можно в твой «Код» вплести! Представляешь, твои герои пытаются спасти мир, а мир сам себя лечит, вырезая целые куски реальности, как раковую опухоль!
Я молчал, держа трубку у уха. Я слушал его голос, его бурлящую, неуемную энергию, и чувствовал, как в мой и без того перегруженный мир, в мою хрупкую экосистему, пытаются вторгнуться новые, хищные виды. Еще один pizdец. Седьмой. Контрольный. Pizdец-апгрейд.
И я понял, что он не остановится. Он будет звонить и подкидывать еще. И еще. Он был не просто источником идеи. Он был источником хаоса. Он был тем самым Великим Ничто, которое порождает вселенные, просто чтобы посмотреть, как они будут коллапсировать.
– ФМ, – сказал я медленно, нащупывая слова в вязкой тине своего сознания. – Это гениально.
– Я же говорил! – восторженно рявкнул он.
– Но я не буду это использовать.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно потрогать.
– То есть как? – наконец произнес ФМ, и в его голосе прорезался холод.
– Мой мир уже построен, – сказал я, и сам удивился твердости в своем голосе. – В нем свои законы. И лишних богов ему не нужно. Он уже живет. И я не позволю тебе устраивать в нем свой Армагеддон.
Я нажал отбой.
И сел. Просто сидел в оглушительной тишине своей комнаты, глядя на черный прямоугольник телефона. Я только что повесил трубку на своего бога. На своего демиурга. Я совершил акт творения – акт отделения. Я отрезал пуповину.
Теперь я был один. По-настоящему один. Не с призраками друзей, а один на один со своим миром. Со своим монстром. Со своим романом. И это было самое страшное и самое прекрасное чувство в моей жизни.
Шесть pizdецов. Они никуда не делись. Они все так же скалились на меня из каждого угла. Но теперь они были моими. Ручными. Я был их хозяином. Я был тем сумасшедшим Франкенштейном, который наконец-то полюбил свое чудовище.
Я повернулся к экрану. Курсор мигал. Он ждал.
И я знал, что напишу дальше. Я знал, чем все закончится.
Ничем.
Оно не закончится. Оно просто станет. Как вселенная. Оно будет расширяться, пока я жив. А когда я умру, оно останется. Как памятник. Как плесень на стене заброшенного дома. Как гладиолус, проросший сквозь асфальт.
Вперед, друзья. Кажется, я дома.