Горское гостеприимство глазами путешественников

Урусбиевы, балкарские князья — единственный род на Кавказе, который сделал гостеприимство своей родовой стратегией, создав из кунацкой прообраз альпийского приюта.

Предисловие

Горское гостеприимство Кавказа — один из немногих обычаев, о котором писали все: русские офицеры и английские альпинисты, немецкие натуралисты и французские авантюристы, композиторы и ботаники. Не потому, что это было экзотикой, — а потому что без него невозможно было путешествовать. Гостеприимство было не ритуалом, а инфраструктурой: единственным способом передвижения по горам, где нет постоялых дворов, нет дорог, нет карт, а ущелья смертельно опасны. Кто не был принят — тот не дошёл.

Эта статья собрана из первоисточников 1860–1910-х годов. Я ограничил материал теми, кто описал гостеприимство не мимоходом, а как структуру: с помещением, едой, этикетом, платой и прощанием. Хронологически — от Фрешфильда (1868) до Голубева (1913). Географически — от Баксана до Хулама, от Чегема до Черека, от карачаевских кошей до хевсурских башен. По народам — балкарцы, карачаевцы, кабардинцы, адыги, осетины, хевсуры, сваны.

Но центр тяжести — балкарцы, потому что именно Баксанское ущелье стало точкой, где горское гостеприимство встретилось с европейским альпинизмом и не разрушилось, а преобразилось.

I. Ландшафт как условие
Все путешественники описывают одни и те же ущелья — Баксан, Чегем, Черек, Дыхь-су, — но восприятие кардинально расходится.

В. Я. Тепцов в «По истоках Кубани и Терека» (СМОМПК, 1892, вып. 14, с. 120) описывает долину Баксана так: «Все виды из долины Баксана чрезвычайно живописны, но грозно-суровы, неприветливы». Садырлар — безлесные холмы под Эльбрусом: «Густые туманы погружают во мрак окрестности. Холод и сырость прохватывают и в бурке» (с. 122). Местность враждебна — и именно в этой враждебности гостеприимство обретает смысл.

В. Ф. Миллер и М. М. Ковалевский в «В горских обществах Кабарды» (Вестник Европы, 1884, № 4, с. 548) видят то же ущелье иначе: «Переехав Карасу, мы очутились в роскошной долине Терека. По обеим сторонам массивные скалы, опушенные до половины лесом; прямо перед нами над горами высоко выдвинули свои снежные вершины горы Дых-Тау и Боштан-Тау». Но Миллер фиксирует и перенаселённость: «Земля здесь ценится даже дороже, чем в горной Осетии, где клочок земли, на котором может стоять бык, стоит быка» (с. 549).

С. Ф. Давидович в «Восхождении на Эльбрус» (Исторический вестник, 1887, т. XXVIII, с. 355) описывает Урусбиево как будущий курорт: «Аул Урусбиев расположен на высоте около 5.000 над уровнем моря и, благодаря этому, он никогда не знает летних жаров, а обилие воды и леса насыщает воздух влагой и ароматом». Он первым сравнивает ущелье со Швейцарией: «Будь они где-нибудь в Швейцарии, их посещали бы ежегодно тысячи больных и туристов» (там же).

Н. Я. Динник в «Поездке в Балкарию» (Записки КОИРГО, 1886, кн. XIV, вып. I, с. 114) описывает озеро Черека: «Вдруг сквозь ветви деревьев, у самых ног своих, видит гладкую, как зеркало, тёмно-синюю поверхность прекрасного горного озера» — и признаётся: «как я совершенно убеждён, не поддастся вполне никакому описанию». Дыхь-су — «дикий, пенящийся поток… своим бешеным течением промыл себе глубокое ложе сквозь громадные, твёрдые, как сталь, скалы» (с. 125). Дыхь-тау — «Тонкая и острая её вершина, на которую ещё ни разу не ступала нога человека, да нескоро, вероятно, и ступит» (с. 130).

И. Радде в путевых записках о Хевсурии (с. 202–221) описывает ландшафт как средневековый: «Все постройки сложены из шиферных плит без цемента». «Зловоние, причиняемое копотью, навозом и диким луком убийственно. При этом ужасающее количество всякого рода насекомых. Даже клопы водятся у хевсуров. Необыкновенной величины блохи беспокоили нас до двух часов ночи» (там же). Местность здесь не фон для гостеприимства, а условие, в котором оно существует.

Разница в восприятии — не в местности, а в маршруте. Кто шёл с севера через безлесные холмы, увидел враждебность. Кто с равнины через лес — роскошь. Но все сходятся в одном: без приёма в ауле путник гибнет.


II. Кунацкая — архитектура приёма

Помещение для гостей — кунацкая — стоит отдельно от жилого дома. Это не комната, а отдельное здание. Миллер даёт самое подробное описание стандартной кунацкой: «Отдельно от других построек при каждой сакле — помещение для всякого проезжего — кунацкая. Привязав коня к рогатой коновязи, вы входите нагнувшись в низенькую дверь кунацкой. На земляном полу у одной стены стоит широкая двуспальная деревянная кровать, у другой стены прямо на земле очаг, над ним пасть широкой трубы. По стенам полки для вещей. Все помещение, иногда сажени 3 длиною, освещается скудно маленьким окошком, конечно, без рам и стекол» (с. 548–549). Камень без цемента, земляной пол, очаг прямо на земле, окно без стёкол. Размер — около 6 метров. Дверь — «нагнувся». Кровать — единственная мебель.

Давидович описывает три кунацкие в одном путешествии — три уровня быта. Первая — кунацкая Барака Конова: «Внешность кунацкой обещает мало, но внутренность даёт ещё и того меньше. Первая комната или сени сплошь завалены рабочими инструментами и разным хламом… Следующая комната — обширная, но низкая с земляным полом, крошечным оконцем без рамы… Вся мебель состоит из деревянной кровати и низенькой скамейки, а по стенам развешана конская сбруя и висит воловья шкура, на которую правоверные становятся для молитвы. Всё это покрыто толстым слоем пыли» (с. 348).

Вторая — кунацкая в Атажукине: «просторная, опрятная комната, но, по горскому обычаю, не отличалась обилием мебели. По стенам тянулись низенькие, широкие лавочки, покрытые войлоками, над ними полки с постелью и разной домашней рухлядью; в углу низенький столик» (с. 351).

Третья — кунацкая Урусбиева: «выстроена уже по образцу русских домов и ничем почти от них не отличается. Стены комнаты оклеены обоями, обстановка приличная; дощатый пол, стеклянные окна. К обеду подаются тарелки и приборы, хотя хозяева легко обходятся и без них» (с. 355).

В. Ф. Новицкий в «В горах Кавказа» (СПб., 1903, с. 108) описывает усадьбу Урусбиева: «Самих туристов князь, обыкновенно, приглашает к себе, помещая их в небольшом деревянном флигеле, расположенном в стороне от его дома». Этот флигель — новшество Исмаила Урусбиева, построенное специально для туристов. Новицкий фиксирует материал: «Стены домов в Урусбиевой строятся не из камня, как это делается в других местах северного Кавказа, но из крупного строевого леса, спрос на который велик, вследствие чего ближайший лес долины Адуль-Су уничтожается безжалостно» (с. 109). Дерево вместо камня — переход к русскому образцу, но цена — вырубка леса.

На одной усадьбе Урусбиевых сосуществовали три типа помещений. Старая дедовская сакля — традиционная, с огромным очагом, где «можно варить сразу два котла пива ведер по сорок», с низенькими столиками и оружием на стенах. Дом «городской постройки» — с перинами и кроватями, для ночлега. Деревянный флигель — для туристов. Кунацкая Урусбиева, по описаниям нескольких современников, представляла собой «миниатюрный альпинистский музей»: картины, карты, фотографии, оружие. Велась книга отзывов, начатая ещё Фрешфильдом в 1860-х годах.

Старая кунацкая Урусбиева описана С. И. Тавлиновым: «Обширная сакля построена из колоссальных сосновых бревен. В передней стене её, в самой середине, устроен красивый очаг с высокой открытой трубой (камин); в боковых стенах вделаны в несколько рядов полки с причудливой восточною резьбой, на задней стене по всем полкам навалены груды перин, красивых шёлковых одеял и подушек, которые тщательно занавешены азиатскими покрывалами». Ковры и оружие на стенах — не украшение, а правило: «на стенах висели оружия и музыкальные инструменты, кунацкая всегда должна быть готова к приёму гостя». Всё самое ценное в доме принадлежит гостю.

 Уровни — от караулки с сундуком вместо стула до кунацкой-музея — не означают разную степень гостеприимства. Во всех кунацких гостей кормят и ночуют. Разница — в степени контакта с русской и европейской культурой.

Урусбиевы — точка максимального контакта: они строят деревянный флигель, заводят скатерти и тарелки, но сохраняют традиционный трёхногий столик и едят сами руками.

III. Одежда — социальный код

Чекмень — базовый элемент мужской одежды. Цвет и ткань — классовый маркер. Белая верблюжья — для князя.
Коричневая — для служилого. Крестьяне — в холщовых бешметах и войлочных шляпах. На улицах Урусбиева: «вечно толпится праздный народ в чекменях, бурках и попонах, с неизменными кинжалами за поясом». Кинжал — «неизменный», часть тела, не аксессуар.

Папаха не снимается при входе.
Женская одежда скрыта: «изредка только промелькнёт по задворкам цветной бешмет или выглянет из-за угла хорошенькая смуглая головка с распущенными косами».

На Эльбрусе горцы поднимаются в обуви с альпийской травой — превосходит европейские башмаки: «Нога приобретает необыкновенную цепкость и устойчивость и не скользит даже на гладком льду». Традиционная обувь оказывается функциональнее альпинистской.

IV. Молчание как принцип

Правило сформулировано Тепцовым через Шовгая: «Не нужно знать мне — куда и зачем, не нужно знать и кто вы: быть может, землемеры, или судьи, или доктора — мне всё равно! Я чту обычаи моих отцов. Мне будет стыдно перед людьми и моею совестью, если вы минуете дом мой» (с. 83). Не спрашивать — принцип. Гость не обязан объяснять цель визита.

Тепцов подтверждает это у пастухов: «Пастухи никогда не спрашивают вас: кто вы? куда? зачем? Они молча, как бы по священной обязанности, предлагают вам гостеприимство и считают обязанностью ещё извиниться за скудность того, что могут предложить. Вы приезжаете на кош, приветствуете пастуха обыкновенным: «алла-соглас» и располагаетесь, как у себя дома» (с. 122–123). Единственный «вопрос» — приветствие «алла-соглас» (искажённое «ассалам»), которое не требует ответа-доклада.

Приветствие — формула. Давидович: «Салам аликум! — произносит Магомет обычный привет. Аликум салам! — отвечают всадники» (с. 353). После обмена формулой — рукопожатие. Беслан Урусбиев приглашает без расспросов: «Вы едете в Урусбиево, так позвольте пригласить вас к себе. Я — Беслан Урусбиев, племянник владельца, но так как его теперь нет дома, то вы будете моими гостями» (с. 354). Он представляется сам: имя, статус, ситуация — и немедленно приглашает.

Магомет Конов, проводник Давидовича, не приветствует — он представляется и переходит к делу: «Не снимая папахи, он подходит ко мне, подаёт руку и на плохом русском языке рекомендуется: — Магомет Конов, отставной урядник. Готов в дорогу? Я с тобою еду» (с. 345–346). Один вопрос: «Готов в дорогу?» — не расспрос, а проверка.

Высшая форма такта — у Магомета Урусбиева в записи Грове. Грове (The Frosty Caucasus, 1875; рус. пер., 1879, с. 45) описывает: «обладая тактом, не всегда встречающимся даже у более образованных людей, он отлично видел, что мы были утомлены и нуждаемся в отдыхе».
Магомет не задаёт вопросов. Он видит усталость и уходит, не докучая. Перед уходом — «грациозный поклон по-восточному обычаю» и формула: «Я очень сожалею, что меня не было здесь во время вашего прибытия, я бы, конечно, попросил вас оказать мне честь войти в мой дом» (с. 46).

Миллер описывает сцену в кунацкой Шакманова: «Немедленно вся кунацкая наполнилась местными жителями, собравшимися посмотреть на приезжих.
Уважение к гостю требует, чтобы все стояли перед ним, и даже лица почтенного возраста не решались отступить от этикета» (с. 549).
Все стоят. Гость сидит. Полтора часа беседы — но спрашивают не хозяева гостей, а гости хозяев: об общинном быте, обычном праве, сословиях. Роли перевёрнуты: хозяин стоит, гость сидит, гость спрашивает, хозяин отвечает.

Новицкий описывает ритуал разоружения-раздевания у карачаевской избы: «по кавказскому обычаю, раньше, чем пригласить нас войти в своё помещение, он отобрал от нас нагайки, снял с нас бурки и башлыки и отнёс всё это в избу» (с. 125).
Хозяин принимает на себя заботу о вещах гостя. Во время этих «довольно медлительных церемоний» гости стояли под дождём. Новицкий раздражён, но для хозяина это не медлительность — это церемония, которую нельзя торопить.

Более широкое правило разоружения, зафиксированное в этнографической литературе: ружьё и шапку гость отдаёт встречавшему, а кинжал и пистолет оставляет при себе.
Длинное оружие — угроза на расстоянии, его снимают. Короткое — личная защита, её не снимают. Это не разоружение, а ритуал доверия. Двери кунацкой полагалось держать открытыми постоянно, чтобы путник мог войти туда даже в отсутствие хозяина.

V. Угощение — ритуал с фиксированной структурой

Чай — открытие

Миллер: «Один из молодых людей внёс на кругленьком, низеньком трёхногом столике стаканы для чая, сахар и пшеничные чуреки. Другой выступал за ним, держа подмышки российский самовар. Началось чаепитие, причём хозяин только по нашей просьбе решил пить вместе с нами» (с. 550). Самовар — уже русский элемент, но столик — традиционный, трёхногий, круглый. Хозяин пьёт чай с гостями только по их просьбе — по умолчанию он прислуживает.

Новицкий: «Вечером нам подали чай с туземным хлебом, а потом — ужин» (с. 110). Баранов (Терские ведомости, 1891, № 55) описывает приём у Хамзата Урусбиева в Нальчике: «мы застали шумевший самовар, небольшой азиатский на трёх ножках столик, покрытый безукоризненно белой, чистой скатертью и симметрично расставленной на нём посудой». Скатерть — европейский элемент, столик — традиционный.

Три перемены — основной цикл

Миллер описывает классический ужин в Хуламе. Омовение рук: «нам поднесли тазы и кувшины для омовения рук». Первая перемена — шашлык: «появился столик с шашлыком, изготовленным исключительно из рёбер ягнёнка. Конечно, еда производилась по-восточному без посредства вилок и ножей» (с. 551). Остатки переходят к проводнику и свите: «присев на корточки вокруг столика, покончили с остатками нашей трапезы» (там же). Вторая перемена — варёный баран с чашей айрана. Третье — «деревянные ковшики с бараньим бульоном, разведённым молоком» (с. 552).

Миллер обобщает: «Эти три перемены в описанном порядке составляют, вместе с утренним и вечерним чаем и завтраком из начиненного творогом пирога (хычын), обыкновенное угощение, на которое можно смело рассчитывать в состоятельных кунацких» (с. 552).

Давидович подтверждает тот же цикл: «Прежде всего подали баранину вареную, потом бараний шашлык, в заключение бараний бульон в деревянных чашках. Каждое блюдо подавалось на отдельном круглом столике и съедалось без помощи вилок и ножей: просто пальцами. Вместо хлеба подавали чурек. Вода заменялась айраном» (с. 356). «Прислуживали за ужином все, кто случился в комнате — человек десять — и затем все же они доканчивали остатки ужина» (там же).

Новицкий: «ужин, состоявший из бараньего супа (шурпы), баранины и пирога с мясной начинкой (чихиндыр-кикик); всё это было очень вкусно, особенно после 5 дней сухоядения» (с. 110). Шурпа, баранина, хычын с мясом — стандартный набор. «После 5 дней сухоядения» — ключ: гостеприимство оценивается не само по себе, а в контексте дороги.

Грове (через цитату Новицкого, с. 112) описывает двухступенчатую подачу у Урусбиева: «После чаю и пирожков появилось значительное количество прелестной баранины, которую мы приняли за обед, но которая была, как оказалось впоследствии, только закускою, предназначенной приготовить гостей к целой массе варёного мяса, поданного на стол несколько позже». Закуска из баранины — затем основное мясо. Две ступени, а не три.

Как готовят

Грове (через Новицкого, с. 112): «У кавказцев не принято развешивать мясо; убив барана, они сдирают с него шкуру, замечательно быстро разрезают его на части и тотчас же варят. Существует предание, что мясо, употребляемое в пищу ещё не застывшим, гораздо нежнее, что вполне подтвердил и наш личный опыт». Баран режут и сразу варят — это ритуал свежести, не заготовка. «Что касается способа приготовления мяса, то туземцы почти всегда варят его. Из воды, в которой варилось мясо, туземы делают отличный суп; для вкуса они прибавляют в него особого рода крепкий лук. Желая оказать нам особенную почесть, они жарили мясо» (с. 113).
Жарка — высшая форма уважения, варка — норма. «В Урусбиевой была опытная стряпуха (должно быть, княгиня), которая умела делать даже пироги и паштеты» (там же) — жена князя готовит сама.

Танеев (письмо от 14 июня 1891 г.) описывает то же: «шашлык, который жарится из тут же зарезанного барана». Баран забивается в момент приёма — ритуал, а не заготовка.

Что подают у бедных

Тепцов описывает приём у пастухов в трауре. «Нам принесли войлоки, чашку сметаны, чашку сливок, бурдюк кефиру, фунта три свежего масла, три больших круга сыру. Всё предлагалось радушно, почтительно, с серьёзным видом. Они как бы священнодействовали» (с. 123). Кефир, сметана, сливки, масло, сыр — молочная триада, не мясная. Мясо — роскошь, молочное — норма.
У Шовгая: «вареная и жареная баранина с тузлуком — из кефира, соли и зелёного луку. Хлеба здесь не оказалось, за что хозяин извинился» (с. 83). Хлеба нет — и хозяин извиняется за его отсутствие. Гостеприимство измеряется не избытком, а готовностью отдать всё, что есть, включая извинение за то, чего нет.

Динник фиксирует базовую пищу балкарцев: «Молоко, айран, сыр, а иногда и мясо составляют их обыкновенную пищу; хлеба едят они, сравнительно, мало, конечно, по той причине, что не имеют его в достаточном количестве» (с. 119–120). Мясо — не ежедневная пища. Зарезать барана — признак особого приёма.

Грове описывает угощение кратко: «В качестве гостей… мы истребили у них большое количество хлеба и мяса, и выпили много кувшинов кислого молока (айрана)» (с. 48). Хлеб, мясо, айран — базовая триада.

Иерархия за столом

Гости первого порядка едят первыми. Остатки переходят к проводнику и свите.
Хозяин не садится с гостями — «обычаи запрещают им есть вместе с гостями и обязывают их прислуживать гостям во время еды» (Тепцов, с. 123). Исключение — если гости сами просят хозяина сесть. Миллер: «хозяин только по нашей просьбе решил пить вместе с нами» (с. 550). Давидович: «прислуживали за ужином все, кто случился в комнате — человек десять» (с. 356).

VI. Отказ от денег

Грове первым описывает трёхступенчатый отказ. Гости предлагают деньги через переводчика Павла.
Староста отказывается: «Мы счастливы уже тем, что ваши господа побывали у нас, и не требуем никакого вознаграждения за свои труды.
У нас нет обычая брать деньги с наших гостей» (с. 52). Павел настаивает: деньги — не плата, а компенсация хлопот.
Староста повторяет: «Денег же не возьмём. Это не в наших обычаях» (там же). Но предлагает компромисс: «Если ваши господа пожелают подарить нам что-нибудь на память об их посещении, то мы готовы принять подобные подарки» (там же). Деньги — оскорбление, превращающее гостя в клиента. Подарок «на память» — допустим, потому что закрепляет дружбу.

Тепцов фиксирует формулу пастухов: «Мы не торговцы, и пищу продавать не можем, ибо свято чтим наши обычаи. Всё, что мы здесь имеем, отдаём в полное распоряжение господ, а платы не надо: Аллах нам заплатит. Мы просим только не осудить нас за худой приём» (с. 122). Отказ от денег обоснован не экономикой, а верой.

Расплата происходит не в момент приёма — это оскорбило бы хозяина, — а позже, через расстояние и время. Англичане у Фрешфильда поняли правило: они прислали Урусбиеву штуцер из Лондона через несколько месяцев после отъезда. Это меняет статус с «оплаты» на «дар другу».

Статус гостя передаётся по цепочке. Давидович: проводник Малай согласился вести на Эльбрус, «но выразился при этом, что если бы я не был гостем Измаила, то он бы ни за какие деньги не согласился» (с. 358). Гость князя = гость всего ущелья. Статус открывает все ресурсы — проводников, лошадей, продовольствие — без оплаты.

VII. Гость — брат навсегда

Прощальная формула Магомета Урусбиева — канон: «Если вы вздумаете побывать здесь ещё, то помните, что к вашим услугам мой дом, которым вы можете располагать, как своим; что во мне вы всегда встретите друга, и я смотрю на вас, как на брата» (Грове, с. 54). Дом = ваш дом, я = друг, вы = брат. Гость, однажды принятый, получает постоянный статус, не требующий нового приглашения.

Шовгай у Тепцова провожает формулой защиты: «Когда в чём будешь нуждаться в Карачае или, быть может, тебя кто вздумает обидеть, скажи, что ты кунак Шовгая, и клянусь своим рождением, что неуваживший гостя Шовгая… заплатит не только своею головою, но и головами всего его рода!» (с. 84). Имя хозяина — гарантия безопасности на всей территории, а не только в его доме. Защита гостя распространяется за пределы дома.

Горский этикет провожатых, описанный Давидовичем: «Каждый встречный горец поворачивал коня и присоединялся к нам, так что к аулу мы подъехали уже в сопровождении целого десятка горцев. Таковы правила горского этикета: чем более рады гостю, тем более народу должно провожать его» (с. 353).

VIII. Траур не отменяет приёма

Тепцов описывает пастухов, потерявших отца три дня назад. Они принимают гостей «как бы священнодействуя». Когда гости предложили им сесть вместе и разделить пищу, они отказались: «обычаи запрещают им есть вместе с гостями и обязывают их прислуживать гостям во время еды» (с. 123). Траур — личное горе, обычай — социальный долг. Долг выше горя, но горе не скрыто: приём совершается «с серьёзным видом». Пастухи не жалуются на своё горе — Давидович узнаёт о нём случайно.

IX. Буря не останавливает поднос

Динник описывает охотника Алашу Бейтулова, который пришёл в страшную ночную бурю с мясом тура. «В самый разгар бури мы вдруг слышим за стеной караулки крик человека… В дверях показался человек огромного роста, закутанный башлыком и с ружьём в руках. Это был Алаша Бейтулов… Зная, что мы захватили с собою мало провизии, он, несмотря на ночное время и такую отчаянную погоду, явился к нам и принёс ляшку тура. Нельзя было не удивляться его мужеству. Даже дикий зверь не станет бродить в такую страшную ночь!» (с. 135–136).

Бейтулов — не формальный хозяин. Он не совершает ритуал приёма. Он просто знает, что у гостей мало еды, и приносит мясо. Гостеприимство здесь выходит за рамки обычая — это личная ответственность, превышающая инстинкт самосохранения. Бейтулов — не князь и не таубий, а охотник-простолюдин, чьё имя вошло в источники не из-за статуса, а из-за поступка.

X. Модернизация без разрушения: Урусбиевы

Урусбиевы — точка, где традиция встречается с модернизацией. Исмаил Урусбиев (1829–1888) — князь Баксанского ущелья, подпоручик русской армии, кавалер Ордена Святого Станислава. Его упоминают: Фрешфильд, Грове, Миллер и Ковалевский, Давидович, Танеев, Новицкий, Голубев, Баранов — десять источников за 45 лет.

Фрешфильд (Travels in the Central Caucasus and Bashan, 1869) первым отметил отличие Урусбиева от обычного горского хозяина: «единственный, быть может, относился сознательно к задачам нашего путешествия и всецело входил в наше положение» (рус. пер. в Exploration of the Caucasus, 1896, с. 88). Урусбиев не просто кормит и ночует — он организует дело гостя. Выделяет пять человек для сопровождения, включая 80-летнего Ахию Соттаева.

Миллер и Ковалевский называли Исмаила «первым знатоком кавказских преданий» с «феноменальной памятью». За силу воли получил прозвище «железный Исмаил». Танеев записал от него 20 песен, ныне хранящиеся в Доме-музее Чайковского в Клину.

Исмаил построил деревянный флигель для туристов, завёл скатерти, тарелки, обои, стеклянные окна. Но сохранил старую саклю с очагом, где варят пиво, и традиционный трёхногий столик. Кунацкая стала музеем — с картами, фотографиями, оружием на стенах и книгой отзывов. Гостей кормят шурпой и хычинами, но подают тарелки. Хозяин ест руками, гостям дают приборы.

После смерти Исмаила в 1888 году дело продолжил его сын Науруз. Танеев (письмо от 21 июня 1891 г.): «Науруз Исмаилович очень мне обрадовался и стал меня звать к себе в аул погостить». В 1913 году Голубев и Науруз засиделись в кунацкой «долго за полночь», дорабатывая план экскурсий по Центральному Кавказу. Кунацкая стала рабочим пространством: здесь планируются маршруты. Гостеприимство переходит в партнёрство.

Второй сын, Сафар-Али, сопровождал Миллера и Ковалевского в 1883 году: «имея по всем аулам родственников, аталыков или кунаков, мог открыть нам самый широкий доступ к горскому гостеприимству и поместить нас в наиболее богатые кунацкие» (с. 548). Племянник Беслан принимал Давидовича в отсутствие хозяина: «вы будете моими гостями» (с. 354). Брат Магомет встретил Грове с канонической формулой такта. Хамзат, дядя, принимал Баранова в Нальчике.

Шесть членов одного рода, упомянутых в десяти источниках за 45 лет. Урусбиевы — не просто гостеприимные хозяева, а институт: они принимали, организовывали, вели книгу отзывов, передавали гостеприимство по наследству от отца к сыну. Их гостеприимство было не личным качеством, а родовой стратегией, превратившей Баксанское ущелье в главную точку притяжения для всего европейского и русского кавказоведения второй половины XIX века.


XI. Другие народы: общее и особенное

Гостеприимство существовало у всех горских народов Кавказа — не как изобретение балкарцев, а как общая система. Но у каждого народа были свои акценты.

У адыгов (черкесов) Хан-Гирей — бжедугский князь и первый адыгский этнограф — описал гостеприимство изнутри: «гость был священной особой для хозяина, который принимал на себя обязанности угостить, уберечь от оскорблений и готов был пожертвовать ради него жизнью, даже в том случае, если это был преступник или кровный враг» (цит. по: Дубровин, «История войны и владычества русских на Кавказе»). Предание о князе Канбулате, принятом матерью своего кровника, стало символом адыгского правила: гостеприимство выше кровной мести. Натухайский старшина Дешеноко-Темирок угощал анатолийского сераскира обедом из ста двадцати блюд — символ масштаба адыгской щедрости.

У хевсуров Радде описал;;ные условия: шиферные плиты без цемента, зловоние, блохи. Но и здесь — приём. Гостю отдают лучшее, что есть, даже если лучшее — это ящик с овчинами вместо постели.

У сванов князья Дадешкелиани — родственники Урусбиевых по браку — воплощали тот же кодекс чести: Константин Дадешкелиани, последний независимый князь Сванетии, убил генерал-губернатора Гагарина в 1857 году за оскорбление матери и был расстрелян. Молчание как форма уважения, сабля как ответ на оскорбление — тот же кодекс, что и у Шовгая с его формулой защиты гостя.

В Дагестане имам Шамиль создал государство, в котором гостеприимство было встроено в шариатское право. В Чечне Кунта-Хаджи Кишиев проповедовал ненасилие и духовное братство — форму гостеприимства, доведённую до религиозного принципа.

Балкарцы не изобрели гостеприимство. Они сделали то, чего не сделал никто другой: превратили традиционную кунацкую в организованную туристическую инфраструктуру, не разрушив горского этикета. Урусбиевы — единственный род на Кавказе, который сделал гостеприимство своей родовой стратегией, создав из кунацкой прообраз альпийского приюта.


Итоговый анализ: структура горского гостеприимства

Горское гостеприимство, как оно предстаёт в свидетельствах путешественников 1868–1913 годов, — не обычай в смысле единичного ритуала, а система, охватывающая все этапы контакта хозяина с гостем. Вот её каркас.

Ландшафт. Гостеприимство встроено в враждебную среду как механизм компенсации её враждебности. Ущелья смертельно опасны: туманы, холод, обрывы, отсутствие дорог. Путник, не принятый в ауле, может погибнуть. Бейтулов приходит в бурю не потому, что обычай этого требует, а потому, что знает — без еды гости могут не дойти. Гостеприимство — не социальная избыточность, а условие выживания.

Помещение. Кунацкая стоит отдельно от жилого дома. Дверь открыта постоянно — гость может войти в отсутствие хозяина. Внутри — лучшее, что есть в доме: ковры, оружие, постели, посуда. Четыре уровня — от караулки с сундуком до кунацкой-музея — не означают разную степень гостеприимства. Разница — в степени контакта с европейской культурой. Но принцип один: всё лучшее — гостю.

Одежда. Чекмень — базовый элемент. Цвет и ткань — классовый маркер. Кинжал — часть тела. Папаха не снимается. Женская одежда скрыта. На Эльбрусе поршни с альпийской травой превосходят европейские башмаки. Традиционная одежда функциональнее альпинистской.

Молчание. Не спрашивать — принцип. Гость не обязан объяснять цель. Хозяин представляется первым. Приветствие — формула, не требующая ответа-доклада. Высшая форма такта — видеть усталость и уйти. Роли перевёрнуты: хозяин стоит, гость сидит, гость спрашивает, хозяин отвечает.

Угощение. Фиксированный цикл: чай с чуреками - айран - шашлык из рёбер - варёная баранина ; бульон с молоком. Каждая перемена — на отдельном трёхногом столике. Едят руками. Омовение — до и после. Баран забивается в момент приёма. Мясо варят, не давая остыть. Жарка — высшая форма уважения. Хозяин не садится с гостями — прислуживает. Остатки переходят к свите. Иерархия строгая.

Плата. Деньги — оскорбление. Отказ — трёхступенчатый: предлагают - отказываются - настаивают - повторяют отказ. Подарки «на память» допустимы — они закрепляют дружбу, а не отменяют её. Расплата происходит не в момент приёма, а позже, через расстояние и время, меняя статус с «оплаты» на «дар другу».

Статус. Гость, однажды принятый, получает постоянный статус: «мой дом — ваш дом, я — друг, вы — брат». Имя хозяина — гарантия безопасности на всей территории. Статус гостя передаётся по цепочке: гость князя = гость всего ущелья. Статус открывает все ресурсы без оплаты.

Превосходство долга. Траур не отменяет приёма. Буря не останавливает поднос. Пастухи, потерявшие отца, принимают гостей «как бы священнодействуя». Охотник выходит в бурю с мясом. Долг выше горя, выше страха, выше инстинкта самосохранения. Но горе и опасность не скрыты — приём совершается «с серьёзным видом».

Модернизация. Урусбиевы — точка, где традиция встречает модернизацию. Деревянный флигель, скатерти, тарелки, обои, стеклянные окна — но традиционный столик, шурпа, хычины и книга отзывов. Модернизация не отменяет обычай — она расширяет его репертуар. Кунацкая работает как альпийский приют, исследовательская база и музей одновременно — но по принципам горского обычая, а не коммерческого обслуживания. Плата не берётся. Подарки принимаются.

Гость — брат навсегда.

Эта система — не архаика, застывшая в камне. Она изменялась: кунацкие обзаводились обоями и стёклами, проводники получали Георгиевские кресты, на стол появлялись самовары и скатерти. Но каркас оставался неизменным: молчание вместо расспросов, отказ от денег, превосходство долга над обстоятельствами, гость как брат навсегда. Путешественники, приезжавшие с европейскими ожиданиями, сталкивались с системой, которая работала по своим правилам — и работала лучше, чем любой постоялый двор.

Источники к статье «Горское гостеприимство глазами путешественников»

1. Д. У. Фрешфильд (1868)
Freshfield D. W. Travels in the Central Caucasus and Bashan, including Visits to Ararat and Tabreez and Ascents of Kazbek and Elbruz. London: Longmans, Green, and Co., 1869. XIII, 509 p.

Первое восхождение на Эльбрус (восточная вершина) 19 июля 1868 года. Фрешфильд описал приём у Исмаила Урусбиева и выделил Ахию Соттаева и Джатчи Джаппуева среди проводников.


2. Ф. К. Грове (1874)
Grove F. C. The Frosty Caucasus: An Account of a Walk Through Part of the Range and of an Ascent of Elbruz in the Summer of 1874. London: Longmans, Green & Co., 1875. IX, 341 p.
Восхождение на Эльбрус (западная вершина) 29 июля 1874 года. Грове описал приём у Магомета Урусбиева, трёхступенчатый отказ от денег, прощальную формулу братства.
Русский перевод: «Холодный Кавказ» // «Природа и люди». СПб., 1879.
3. В. Ф. Миллер и М. М. Ковалевский (1883)
Миллер В. Ф., Ковалевский М. М. В горских обществах Кабарды (Из путешествия Всев. Миллера и Макс. Ковалевского) // Вестник Европы. 1884. Т. 2, № 4. С. 540–588.
Описание кунацкой Шакманова в Хуламе, угощения (три перемены), этикета (хозяин стоит, гость сидит), приёма у Али-мурзы Балкарокова в Чегеме.


4. Н. Я. Динник (1884, 1887)

Динник Н. Я. Поездка в Балкарию // Записки Кавказского отдела Императорского Русского географического общества. Тифлис, 1886. Кн. XIV, вып. I.
Динник Н. Я. Поездка в Балкарию в 1887 году // Записки Кавказского отдела ИРГО. Тифлис, 1892. Кн. XIV, вып. II.

Описание долины Черека, озера, ущелья Дыхь-су, охотника Алаши Бейтулова, пришедшего в бурю с мясом тура.

5. В. Я. Тепцов (1880-е)
Тепцов В. Я. По истокам Кубани и Терека // Сборник материалов для описания местностей и племён Кавказа (СМОМПК). Тифлис, 1892. Вып. 14.

Описание долины Баксана («грозно-суровы, неприветливы»), карачаевского дворянина Шовгая, пастухов в трауре, формулы отказа от денег («Аллах нам заплатит»).

6. С. Ф. Давидович (1886)
Давидович С. Ф. Восхождение на Эльбрус // Исторический вестник. 1887. Т. XXVIII, № 4–6. С. 340–365.

Описание одежды горцев поршни с альпийской травой, угощения (три перемены), приветствия («Салам аликум»), этикета провожатых.


7. Е. Баранов (1890–1891)
Баранов Е. Поездка в Урусбиевское общество горских татар // Терские ведомости. 1891. № 55, 56.
Описание приёма у Хамзата Урусбиева в Нальчике: балкон сыроварни, самовар, белый скатерть, «азиатский на трёх ножках столик».


8. В. Ф. Новицкий (1896–1901)
Новицкий В. Ф. В горах Кавказа. Три поездки в окрестностях Эльбруса летом 1896 года и восхождение на эту гору. СПб., 1903.

Описание усадьбы Урусбиева (деревянный флигель, вырубка леса, книга отзывов, кунацкая-музей), ужина (шурпа, баранина, хычыны).

9. С. И. Танеев (1885, 1891)
Танеев С. И. Письма П. И. Чайковскому. Письма от 14 июня 1891 г. и 21 июня 1891 г. Опубл. в: С. И. Танеев. Письма. М., 1952.

Описание поездки в Баксанское ущелье: «шашлык, который жарится из тут же зарезанного барана», приглашение Науруза Урусбиева без расспросов.

Полное издание переписки:
«Горская тетрадь» Танеева (запись 20 песен от Исмаила Урусбиева, 25 июля 1885 г.) хранится в Доме-музее П. И. Чайковского в Клину.

10. С. Я. Голубев (1913)
Голубев С. Я. Восхождения в Центральном Кавказе // Ежегодник Русского Горного Общества. 1913–1915.

Описание работы с Наурузом Урусбиевым в кунацкой «долго за полночь» над планом экскурсий по Центральному Кавказу.

11. Г. И. Радде (1876)
Радде Г. И. Хевсурия и хевсуры: Описание путешествия, совершённого летом 1876 года // Записки Кавказского отдела ИРГО. Тифлис, 1880/1881. Кн. XI, вып. 2. 344 с.

Описание хевсурского быта: шиферные плиты без цемента, зловоние, блохи, двухэтажные дома, ящик с овчинами вместо постели.

12. Хан-Гирей (1830-е)
Хан-Гирей. Записки о Черкесии. Нальчик: Эльбрус, 1978. 333 с.

Рукопись 1836–1837 гг., обнаружена В. А. Дьяковым в ЦГВИА. Описание адыгского гостеприимства изнутри: «гость был священной особой для хозяина». Предание о князе Канбулате, принятом матерью кровника.

14. И. Иванюков и М. Ковалевский
Иванюков И., Ковалевский М. У подошвы Эльборуса. 1880-е гг.

Описание Исмаила Урусбиева: «У горских татар нет имени более популярного, как имя Измаила Урусбиева. "Он первый джигит, первый танцор, первый музыкант, первый кузнец, первый сапожник, столяр и токарь"». «Двери его дома всегда настежь и в день перебывает несколько десятков человек».

15. Тетуев Х. Его именем назван известный танец «Исламей».

17. Источники о Дадешкелиани
Википедия


Описание оружия на стенах кунацкой Урусбиевых — по первоисточникам

В. В. Дубянский (профессор Варшавского политехнического института, гость 1910 г.)

Дубянский описывал оружие, висевшее в гостиной Урусбиевых:

«Безмолвно глядели на нас беспристрастные свидетели былых кровавых битв, дорогою ценой которых покупалась свобода, и шумных пиров среди насиженных скал и лесов под звуки песни народного барда, облекавшего в форму поэтической импровизации те или иные яркие эпизоды из истории татарского племени или посвящавшего вольную песнь свою героическим сказаниям о древних, некогда будто живших на Северном Кавказе от Чёрного моря до Волги нартах-богатырях, отличавшихся величественной и привлекательной наружностью и прославленных в памяти потомков подвигами благородства, бесстрашия и силы».

Анализ: Дубянский не описывает кунацкую как помещение — он описывает оружие как субъект. Оружие «безмолвно глядит». Оно — свидетель битв и пиров одновременно. Кунацкая Урусбиевых в его описании — не просто комната, а музей, где оружие и песни барда существуют в едином пространстве памяти. Оружие на стенах — не украшение, а исторический документ.

О кунацкой Урусбиева как «миниатюрном альпинистском музее»

То же самое можно сказать и о картинах, картах, фотографиях, оружии и других экспонатах из кунацкой родоначальника эльбрусианы Исмаила Мырзакуловича Урусбиева, который, по словам многих очевидцев, представлял собой миниатюрный альпинистский музей.

Анализ: Кунацкая Урусбиева — не просто гостевая. В ней собраны: картины, карты, фотографии, оружие. Это музей, созданный хозяином для гостей. Оружие здесь — один из экспонатов наряду с картами и фотографиями. Но оружие — единственный экспонат, который одновременно является предметом быта (горцы носят его), предметом истории (свидетель битв) и предметом украшения (висит на стене).

Общее описание убранства кунацкой у карачаевцев и балкарцев

Что касается убранства кунацкой, то оно зависело от возможностей хозяев, но каждая семья старалась обставить ее как можно лучше. Это было связано не только с престижными соображениями хозяев, но и их стремлением показать, что все самое ценное в доме принадлежит гостю. И действительно богатые кунацкие поражали воображение резьбой, увешивались дорогими коврами, снабжались роскошными постельными принадлежностями и драгоценной посудой, рядовые же украшались орнаментированными камышовыми циновками или войлочными кийизами, в них держали самые лучшие из имевшихся в семье одеяла и подушки, столовые принадлежности и т.п. То же относится к посудам для омовения и молитвенным коврикам — намазлыкам. На стенах висели оружия и музыкальные инструменты, кунацкая всегда должна быть готова к приему гостя.

Анализ: Ковры и оружие на стенах — не произвольное украшение, а правило. Кунацкая обставляется лучшим, что есть в доме, потому что всё это принадлежит гостю. Оружие и музыкальные инструменты висят рядом — это два символа горского быта: война и песня. Ковры — материальная ценность, оружие — военная, музыка — духовная. Все три на стене, все три — для гостя.

Описание оружия на стенах и этикет разоружения гостя

Ружье и шапку, если они были, гость отдавал встречавшему, а кинжал и пистолет оставлял при себе.

Гостевые комнаты и дома горцев можно было определить безошибочно, двери кунацкой полагалось держать открытыми постоянно, чтобы путник мог войти туда даже в отсутствие хозяина.

Анализ: Разделение оружия гостя на два класса: ружьё отдаётся хозяину (длинное оружие — угроза на расстоянии, его снимают), кинжал и пистолет остаются (короткое оружие — личная защита, её не снимают). Это не разоружение, а ритуал: гость доказывает доверие, отдавая ружьё, но сохраняет достоинство, оставляя кинжал. Оружие на стенах кунацкой — хозяина, а не гостя. Гость приходит со своим оружием, но в кунацкой оружие хозяина на стенах важнее.

Картина Н. А. Ярошенко «Песнь о былом» (1894)

Картина написана под впечатлением дней, проведённых в Урусбиевском обществе. На переднем плане — князь, в котором исследователи видят черты Исмаила Урусбиева. Народный певец (ашуг) исполняет песни для князя и его гостей. Картина изображает кунацкую Урусбиева — и на стенах, по описаниям современников, висит оружие.

Именно под впечатлением дней, проведённых в Урусбиевском обществе, бесед с горцами, особенно со стариками, прослушанных песен, исторических и фамильных легенд и была написана картина «Песнь о былом», которую он представил на Передвижной выставке 1894 года.

Анализ: Ярошенко не был путешественником — он был художником. Но он провёл «не один день» в кунацкой Урусбиева, зарисовывая быт. Его картина — визуальный документ кунацкой: князь, ашуг, гости, оружие на стенах. Оружие на картине — не фон, а часть портрета хозяина.

У Новицкого — флигель, а не кунацкая с оружием на стенах

У Новицкого в доступном тексте — другая деталь: он помещён не в старую кунацкую с оружием на стенах, а в новый деревянный флигель, построенный специально для туристов:

Самих туристов князь, обыкновенно, приглашает к себе, помещая их в небольшом деревянном флигеле, расположенном в стороне от его дома.

А описание старой кунацкой с очагом, где «можно варить сразу два котла пива ведер по сорок», принадлежит С. Анисимову (1925), а не Новицкому. Анисимов же описывает и «дедовскую саклю» — традиционное сооружение, и «дом городской постройки» — новое, и кунацкую «домик с особым садиком для туристов».

Получается, что на одной усадьбе Урусбиевых сосуществовали три типа помещений:

Старая дедовская сакля — с огромным очагом, низенькими столиками, оружием на стенах — традиционная кунацкая
Дом городской постройки — с перинами и кроватями — для ночлега
Деревянный флигель — построенный Исмаилом специально для туристов — то, что описывает Новицкий

В. Ф. Новицкий. «В горах Кавказа. Три поездки в окрестностях Эльбруса летом 1896 года и восхождение на эту гору». СПб., 1903.
Три поездки: июль 1896 г., август 1896 г., 1901 г.

I. Д. Фрешфильд, 1868 год
Работа: Travels in the Central Caucasus and Bashan. London: Longmans, Green & Co., 1869.

Фрешфильд — первый европейский альпинист, поднявшийся на Эльбрус с балкарскими проводниками. Его приём в ауле Урусбиево (Баксанское ущелье) стал эталоном, с которым сравнивали себя все последующие путешественники.

Местность описана Фрешфильдом как «альпийская» — долины, водопады, ледники, но с одним отличием от Швейцарии: здесь есть люди, которые понимают, зачем ты пришёл. Ключевая фигура — Исмаил Урусбиев, местный князь, «единственный, быть может, относился сознательно к задачам нашего путешествия и всецело входил в наше положение» (с. по рус. пер. в кн.: Exploration of the Caucasus, 1896, с. 88). Урусбиев не просто принял гостей — он выделил для сопровождения пять человек, включая 80-летнего Ахию Соттаева, который 20 лет спустя будет вспоминать Фрешфильда по имени.

Кунацкая Урусбиева не описана Фрешфильдом детально — он сосредоточен на восхождении. Но именно он зафиксировал, что приём у Урусбиева отличается от обычного горского гостеприимства: хозяин не просто кормит и ночует, он организует дело гостя. Гостеприимство здесь — активное содействие.

II. Ф. Грове, 1874 год
Работа: The Frosty Caucasus. London, 1875. Рус. пер.: «Холодный Кавказ» // «Природа и люди». СПб., 1879.

Грове поднялся на Эльбрус в 1874 году и провёл несколько дней в Урусбиево. Его записи — первый подробный портрет балкарского гостеприимства как системы.

Местность Грове описывает как «Кавказский Эдем» — Чегемское ущелье, долины, не тронутые цивилизацией. Но главное — не пейзаж, а люди.

Прибытие в Урусбиево. Гостей встретил Магомет Урусбиев — брат хозяина. Грове описывает его как «человека приятной наружности», который «обладая тактом, не всегда встречающимся даже у более образованных людей, отлично видел, что мы были утомлены и нуждаемся в отдыхе» (с. по рус. пер., с. 45). Магомет не задаёт вопросов. Он видит усталость и уходит, не докучая. Перед уходом — «грациозный поклон по-восточному обычаю» и формула: «Я очень сожалею, что меня не было здесь во время вашего прибытия, я бы, конечно, попросил вас оказать мне честь войти в мой дом» (там же, с. 46).

Угощение. Грове описывает его кратко: «В качестве гостей… мы истребили у них большое количество хлеба и мяса, и выпили много кувшинов кислого молока (айрана)» (с. 48). Хлеб, мясо, айран — базовая триада. Никаких подробностей о порядке подачи, но Грове добавляет деталь, которую подтвердит Новицкий: баран режут и сразу варят, не давая остыть. «Мясо, употребляемое в пищу ещё не застывшим, гораздо нежнее» (цитируется Новицким, 1903, с. 112).

Плата. Грове — первый, кто описывает трёхступенчатый отказ от денег. Гости предлагают деньги через переводчика Павла. Староста отказывается: «Мы счастливы уже тем, что ваши господа побывали у нас, и не требуем никакого вознаграждения за свои труды. У нас нет обычая брать деньги с наших гостей» (с. 52). Павел настаивает: деньги — не плата, а компенсация хлопот. Староста повторяет: «Денег же не возьмём. Это не в наших обычаях» (там же). Но предлагает компромисс: «Если ваши господа пожелают подарить нам что-нибудь на память об их посещении, то мы готовы принять подобные подарки» (там же). Деньги — оскорбление, превращающее гостя в клиента. Подарок «на память» — допустим, потому что закрепляет дружбу.

Прощание. Магомет Урусбиев произносит формулу, которая становится канонической: «Если вы вздумаете побывать здесь ещё, то помните, что к вашим услугам мой дом, которым вы можете располагать, как своим; что во мне вы всегда встретите друга, и я смотрю на вас, как на брата» (с. 54). Дом = ваш дом, я = друг, вы = брат. Гость, однажды принятый, получает постоянный статус.

Общая характеристика. Грове связывает гостеприимство с общим уровнем честности: «Ещё большего восхищения заслуживает полнейшее отсутствие в среде этого народа воровства и разного рода насилий и жестокостей» (с. 60). Горцы носят кинжал и пистолет, но не используют их для агрессии. Безопасность гостя — не результат принуждения, а следствие внутреннего кодекса.

III. В. Ф. Миллер и М. М. Ковалевский, 1883 год
Работа: «В горских обществах Кабарды» // Вестник Европы. 1884. № 4. С. 540–588.

Миллер и Ковалевский — единственные, кто описал балкарское гостеприимство не только со стороны гостя, но и как этнографы-исследователи. Их спутник — Сафар-Али Урусбиев, сын таубия, «имея по всем аулам родственников, аталыков или кунаков, мог открыть нам самый широкий доступ к горскому гостеприимству и поместить нас в наиболее богатые кунацкие» (с. 548).

Местность. Хулам описан как «роскошная долина Терека» — массивные скалы, опушенные лесом, снежные вершины Дых-тау и Коштан-тау. Но Миллер фиксирует и перенаселённость: «Земля здесь ценится даже дороже, чем в горной Осетии, где клочок земли, на котором может стоять бык, стоит быка» (с. 549). Каждый клочок возделан, огорожен камнями, орошён канавой.

Дорога в Хулам. Первый контакт — со встречным хуламцем, у которого оказался кефир. «Свернув немного в сторону, мы чрез кустарник пробрались к небольшому гроту в скале и, разлегшись на бурках, несколько раз прикладывались к бурдючку с живительной влагой» (с. 548). Хуламец вёз кефир, вероятно, на продажу, но для гостя кефир перестал быть товаром. «Горец, пожертвовавший нам большую часть содержания своего бурдючка, упорно отказался от денег и, осыпав нас пожеланиями счастливого пути, отъехал восвояси» (там же). Отказ от денег — не щедрость, а норма: взять деньги за то, что дали гостю, означает нарушить обычай.

Кунацкая таубия Шакманова в Хуламе. Миллер даёт самое подробное описание кунацкой во всей литературе: «Отдельно от других построек при каждой сакле — помещение для всякого проезжего — кунацкая. Привязав коня к рогатой коновязи, вы входите нагнувшись в низенькую дверь кунацкой. На земляном полу у одной стены стоит широкая двуспальная деревянная кровать, у другой стены прямо на земле очаг, над ним пасть широкой трубы. По стенам полки для вещей. Все помещение, иногда сажени 3 длиною, освещается скудно маленьким окошком, конечно, без рам и стекол» (с. 548–549). Камень без цемента, земляной пол, очаг прямо на земле, окно без стёкол. Размер — около 6 метров. Дверь — «нагнувшись». Кровать — единственная мебель.

Этикет. «Немедленно вся кунацкая наполнилась местными жителями, собравшимися посмотреть на приезжих. Уважение к гостю требует, чтобы все стояли перед ним, и даже лица почтенного возраста не решались отступить от этикета» (с. 549). Все стоят. Гость сидит. Никто не спрашивает, кто они и зачем. Полтора часа беседы — гости спрашивают хозяев об общинном быте, обычном праве, сословиях. Роли перевёрнуты: хозяин стоит, гость сидит, гость спрашивает, хозяин отвечает.

Чай. «Один из молодых людей внес на кругленьком, низеньком трехногом столике стаканы для чая, сахар и пшеничные чуреки. Другой выступал за ним, держа подмышки российский самовар. Началось чаепитие, причем хозяин только по нашей просьбе решил пить вместе с нами» (с. 550). Самовар — уже русский элемент, но столик — традиционный, трёхногий, круглый. Хозяин пьёт чай с гостями только по их просьбе — по умолчанию он прислуживает.

Ужин — три перемены. «Когда мы вернулись в кунацкую и возсели на ложё, нам поднесли тазы и кувшины для омовения рук. Затем появился столик с шашлыком, изготовленным исключительно из ребер ягненка. Конечно, еда производилась по-восточному без посредства вилок и ножей» (с. 551). Оставшиеся кости перешли к проводнику и другим гостям, «присевшим на корточках вокруг столика, покончили с остатками нашей трапезы» (там же). Второе блюдо — варёный баран с чашей айрана. Третье — «деревянные ковшики с бараньим бульоном, разведенным молоком» (с. 552).

Обобщение: «Эти три перемены в описанном порядке составляют, вместе с утренним и вечерним чаем и завтраком из начиненного творогом пирога (хычин), обыкновенное угощение, на которое можно смело рассчитывать в состоятельных кунацких» (с. 552).

Перенос в лучшее помещение. «Хозяин пригласил нас перейти в другое помещение с чистыми деревянными полами, мягкой постелью, двумя стульями и даже с стеклянными рамами, выстроенное уже русскими плотниками в недавнее время. Как представитель местной администрации, старшина уже перенял кое-что от русских и, очевидно, жертвовал своим помещением почетным гостям» (с. 552). Хозяин отдаёт свою комнату и возвращается в старую кунацкую.

Чегем. Али-мурза Балкароков — молодой старшина, «бараны его считаются тысячами, а по земле его мы ехали несколько часов» (с. 558). Приём «на русский лад», но суть та же: гость живёт три дня, его кормят, ему рассказывают предания. «Наш хозяин оказался отличным знатоком» местных преданий (там же). Гостеприимство включает интеллектуальный обмен.


IV. Н. Я. Динник, 1884–1887 годы
Работы: «Поездка в Балкарию» // Записки КОИРГО, кн. XIV, вып. I. Тифлис, 1886. «Поездка в Балкарию в 1887 году» // Записки КОИРГО, кн. XIV, вып. II. Тифлис, 1892.

Динник — натуралист, не этнограф. Он не описывает ритуалы приёма, но даёт то, чего нет у других: природу как среду, в которой гостеприимство существует, и сцену, где охотник Бейтулов приходит в бурю с мясом для гостей.

Местность. Динник описывает долину Черека: «Вода в Кара-су замечательно чиста и прозрачна; кроме того, Кара-су славится форелью» (1886, с. 113). Озеро: «Вдруг сквозь ветви деревьев, у самых ног своих, видит гладкую, как зеркало, тёмно-синюю поверхность прекрасного горного озера» (с. 114). Дыхь-су: «Этот огромный, дикий, пенящийся поток… своим бешеным течением промыл себе глубокое ложе сквозь громадные, твёрдые, как сталь, скалы и мчится между ними с неудержимой силой» (с. 125). Дыхь-тау: «Тонкая и острая её вершина, на которую ещё ни разу не ступала нога человека» (с. 130). Местность у Динника — не фон, а субъект: озеро, которое «не поддаётся описанию», и гора, на которую «не ступала нога человека».

Пища балкарцев. «Молоко, айран, сыр, а иногда и мясо составляют их обыкновенную пищу; хлеба едят они, сравнительно, мало, конечно, по той причине, что не имеют его в достаточном количестве» (с. 119–120). Мясо — не ежедневная пища. Зарезать барана — признак особого приёма.

Охотник Бейтулов — первая встреча. Динник и студент Шульц остановились у балкарской караулки. «В сумерки на караулку пришёл живущий здесь постоянно охотник Бейтулов и принес половину тура» (с. 125). Бейтулов не хозяин — он охотник, живущий поблизости. Он делится добычей с путниками и рассказывает о соленом источнике, к которому приходят туры.

Бейтулов в бурю — центральная сцена. «В самый разгар бури мы вдруг слышим за стеной караулки крик человека… В дверях показался человек огромного роста, закутанный башлыком и с ружьём в руках. Это был Алаша Бейтулов… Зная, что мы захватили с собою мало провизии, он, несмотря на ночное время и такую отчаянную погоду, явился к нам и принес ляшку тура. Нельзя было не удивляться его мужеству. Даже дикий зверь не станет бродить в такую страшную ночь!» (с. 135–136).

Бейтулов не формальный хозяин. Он не совершает ритуал приёма. Он просто приносит мясо, потому что знает: у гостей мало еды. Гостеприимство здесь выходит за рамки обычая — это личная ответственность, превышающая инстинкт самосохранения.

Аул Кундюм (1887). «Ночевать нам пришлось в ауле Кундюме. На том дворе, где мы остановились, собралось немало народу посмотреть на проезжих гостей» (с. 205). Динник не описывает еду или этикет — но фиксирует, что люди пришли сами, без приглашения, из любопытства, и что он использовал их приход для сбора географической информации.


V. В. Я. Тепцов, 1880-е годы
Работа: «По истокам Кубани и Терека» // СМОМПК. Тифлис, 1892. Вып. 14.

Тепцов описывает карачаевцев (родственных балкарцам, в источниках часто объединяемых под названием «горские татары»). Его запись — самый драматичный портрет горского гостеприимства в крайних условиях.

Местность. «Все виды из долины Баксана чрезвычайно живописны, но грозно-суровы, неприветливы» (с. 120). Садырлар — «безлесные зелёные холмы… Густые туманы погружают во мрак окрестности. Холод и сырость прохватывают и в бурке» (с. 122).

Карачаевский дворянин Шовгай. «Это был здоровенный детина лет под сорок. Рябое лицо, толстые вздутые губы, громадные навыкат глаза, саженный рост, вызывающая боевая поза, громадный кинжал на серебряном поясе, изодранная черкеска, мохнатая баранья шапка с плоским суконным верхом — всё это как-то невольно наводило на мысль, что перед нами по крайней мере абрек» (с. 82).

Шовгай представляется первым и формулирует принцип: «Не нужно знать мне — куда и зачем, не нужно знать и кто вы: быть может, землемеры, или судьи, или доктора — мне всё равно! Я чту обычаи моих отцов. Мне будет стыдно перед людьми и моею совестью, если вы минуете дом мой» (с. 83). Не спрашивать — принцип. Гость не обязан объяснять цель визита.

Угощение у Шовгая. «Нам разостлали ковры в тени сакли, поставили скамеечки и принесли в деревянных мисках кефир» (с. 83). Затем — «вареная и жареная баранина с тузлуком — из кефира, соли и зеленого луку. Гостеприимство измеряется не избытком, а готовностью отдать всё, что есть, включая извинение за то, чего нет.

Пастухи в трауре.

 Тепцов описывает приём у пастухов на кошу — и здесь возникает самая поразительная сцена во всей литературе о балкарском гостеприимстве.
 «Мы не торговцы, и пищу продавать не можем, ибо свято чтим наши обычаи. Всё, что мы здесь имеем, отдаём в полное распоряжение господ, а платы не надо: Аллах нам заплатит. Мы просим только не осудить нас за худой приём» (с. 122).

Что подают: «нам принесли войлоки, чашку сметаны, чашку сливок, бурдюк кефиру, фунта три свежего масла, три больших круга сыру. Всё предлагалось радушно, почтительно, с серьёзным видом. Они как бы священнодействовали» (с. 123).

Потом выяснилось: «Пастухи дня три тому назад схоронили старики отца и находились ещё под впечатлением горя» (там же). Траур не отменяет обычая. Пастухи исполнили долг «как бы священнодействуя» — то есть с осознанием сакральности акта. Когда гости предложили им сесть вместе и разделить пищу, они отказались: «обычаи запрещают им есть вместе с гостями и обязывают их прислуживать гостям во время еды» (там же). Хозяин стоит, гость сидит — даже в траур.

Проводы. Шовгай провожает гостей формулой защиты: «Когда в чём будешь нуждаться в Карачае или, быть может, тебя кто вздумает обидеть, скажи, что ты кунак Шовгая, и клянусь своим рождением, что неуваживший гостя Шовгая… заплатит не только своею головою, но и головами всего его рода!» (с. 84). Имя хозяина — гарантия безопасности на всей территории, а не только в его доме.


Хадис Тетуев, историк, 11 сентября 2026 г.