Улиточная комедия. Продолжение

Начало можно прочитать на странице автора Улитка ФМ на Прозе.ру "Улиточная комедия".

Песнь вторая. Эписодий седьмой

Я стоял над растерзанным плюшевым оленем, и внутри меня шла тихая, упорная
борьба между логикой моего прежнего мира и физиологией этого текста. Глаза
говорили мне: «Перед тобой разорванная детская игрушка, набитая тряпками». Но
ноздри, этот самый консервативный и неподкупный орган чувств, упрямо
транслировали в мозг тяжелый, солоноватый запах парного мяса и
свежепролитой крови.
В мире, где из стен течет молоко дельфинов, а земляника из папье-маше брызжет
настоящим сладким соком, смерть оленя из лоскутного пледа обязана быть
настоящей. Жанровая природа комедии, о которой я так самонадеянно
размышлял за кофейным столиком, на глазах давала трещину и оборачивалась
фарсом с элементами гиньоля.
Я присел на корточки, стараясь не наступить в расползающуюся по сизоватому
мху красную суконную жижу. Рука непроизвольно потянулась к внутреннему
карману плаща, где лежала подаренная пачка «Davidoff». Организм требовал
никотина с такой яростью, будто каждая клетка моего заново слепленного тела
пыталась выкурить из себя этот навязчивый, липкий страх.
Я чиркнул спичкой. Огонек на мгновение разогнал серую взвесь тумана.
Затянувшись, я посмотрел на левое предплечье. Крылатая улитка, наколотая
Музой, слегка пощипывала. Татуировка казалась единственным подлинным
документом в этом царстве симулякров.
«Птицелов любит закрытые жилища и пустые раковины, — вспомнил я
механический, но до боли родной голос из трубки. — Но косарь знал перо и
боялся пера».
Если этот плюшевый хищник, ведомый исключительно инстинктом детской
комнаты, только что совершил вполне осязаемое убийство, то что помешает
Костлявому Жнецу материализоваться прямо сейчас из этого беззвучного
осеннего тумана? Дверь отеля, которая, как мне казалось, защищала меня своим
замковым механизмом, осталась далеко позади. Я был наг в метафизическом
смысле, несмотря на плотный плащ и сине-красную рубашку.
Я поднялся, отряхнул полы плаща от налипших сухих хвоинок и зашагал прочь от
поляны, стараясь не смотреть на пустые пуговицы глаз, уставившиеся в
купольное, ненастоящее небо. Нужно было искать дорогу дальше. Тропинка,
выложенная свинцовым камнем, ждала меня, упрямо прорезая серую пустоту.

Песнь вторая. Эписодий восьмой

Лес сгущался, и вместе с ним сгущались мои подозрения относительно
пространственной геометрии «Улиточной комедии». Тропинка больше не шла
прямо. Она начала изгибаться, закручиваться плавными, бесконечными
концентрическими кругами. Я шел вдоль колышущихся пиков местных лиственниц
и осин, но меня не покидало ощущение, что я совершаю круговое восхождение по
внутренней спирали гигантской раковины.
Туман работал по принципу все того же «эффекта факела»: он отступал ровно на
три шага вперед и смыкался ровно в трех шагах за моей спиной. Это создавало
иллюзию абсолютного одиночества, капсуляции в движущемся пузыре
реальности.
Вдруг тишину нарушил странный, свистящий звук. Он шел сверху. Я резко вскинул
голову. Сквозь редкие просветы в серых кронах, прямо над шарообразным
куполом неба, пролетело существо. Оно двигалось с грацией ласточки, но его
серо-голубое вытянутое тело и широкие, высоко расположенные грудные
плавники не оставляли сомнений.
Это была летающая рыба. Та самая, которую __________Муза показывала мне в глубине
своих миндалевидных глаз. Она сделала в воздухе аккуратную восьмерку — знак
бесконечности, застывший в эфире, — и стремительно спикировала вниз,
растворившись в тумане где-то впереди по ходу тропы.
«Настоящий океан ты сможешь опознать только по звуку, — эхом отозвались в
памяти слова Ее послания. — Шум у океана такой же, как шум в раковине».
Мое сердце забилось чаще. Значит, я двигался в правильном направлении. Текст
не стоял на месте, он разворачивался, ведомый авторской волей и подсказками
Музы. Если рыба здесь, значит, где-то рядом должна быть и сама вода — та
самая стихия, которая способна смыть липкий след моей улиточной экзистенции и
укрыть от Костлявого Птицелова.
Я прибавил шаг, серебристые туфли с голубыми шнурками звонко цокали по
свинцовым камням, нарушая вековую, неестественную тишину этого
заброшенного осеннего парка.

Песнь третья. Эписодий первый

Камни под ногами внезапно кончились. Свинцовая тропа оборвалась так же
неожиданно, как и началась, и я ступил на мелкий, влажный песок абсолютно
белого цвета. Туман перед моими глазами резко расступился, словно
театральный занавес, который дернули за кулисами невидимые, но властные
руки.
Передо мной раскинулось то, что Муза назвала Океаном.
Но это не был океан в понимании Жака-Ива Кусто или авторов передач на канале
«Моя планета». Это была колоссальная, уходящая за горизонт неподвижная
гладь жидкой бирюзы. На ней не было волн. Она казалась гигантским куском
гладкого, натянутого сукна, застывшим в вечном, недвижимом покое. Воздух над
этой гладью не пах солью или иодом. Он пах пионом. Густым, одуряющим,
сладким ароматом Ее присутствия.
Я подошел к самой кромке воды. Никакого прибоя. Жидкость просто
соприкасалась с белым песком, не решаясь нарушить границу. Я опустился на
колени и заглянул вглубь. Вода была настолько прозрачной, что на глубине
нескольких метров я отчетливо разглядел... огромные письменные столы, стулья,
груды __________пустых бланков отеля «Dreams» и заржавевшие остовы печатных машинок.
Океан «Улиточной комедии» был кладбищем нерожденных текстов, утонувших в
собственной канцелярии.
Я вспомнил, что у меня до сих пор нет главного — оружия и сосуда. «Слышишь?
Перо и раковину, тебе их отдадут». Но на пустынном бирюзовом берегу не было
ни души. Только я, моя улиточная тень и бесконечная, пугающая гладь мертвой
бирюзовой воды.

Песнь третья. Эписодий второй

Я сидел на белом песке, задумчиво перебирая пальцами крупицы, которые на
поверку оказались мелкими осколками фарфоровых чашек и раскрошенным
мелом. Время в этом месте, как и говорила Муза, вело себя крайне неподобающе:
оно то растягивалось, превращая минуты в года, то застывало в вечном, душном
«сейчас». Сколько я так просидел? Час? Двадцать семь лет?
Внезапно из бирюзовой глади без единого всплеска показалась фигура.
Это был старик. Он поднимался из воды медленно, словно шел по невидимой
лестнице. На нем был надет мокрый, облепивший худое тело черный
гидрокостюм, поверх которого почему-то красовался старый академический
сюртук. Его длинная борода, убеленная сединами, плавала вокруг шеи,
напоминая диковинный воротник из морской пены. В правой руке старик держал
массивную, закрученную по спирали раковину рапана, а в левой — длинное, остро
заточенное гусиное перо, светящееся тусклым фосфорическим светом.
Я поднялся, поправляя халат под плащом, и приготовился к худшему. Мир
комедии упрямо подсовывал мне персонажей, которых я сам же подсознательно
отрицал в своих размышлениях.
Старик ступил на песок. Вода с его гидрокостюма стекала обратно в океан, не
оставляя мокрых следов. Он остановился в двух шагах от меня, внимательно
изучил мою серебристую обувь, затем поднял взгляд и произнес скрипучим, как
несмазанные петли чулана, голосом:
— Приветствую тебя, о Избранный! Это древний волшебный сад... Точнее, океан.
А я — твой волшебный помощник. И сейчас я поведаю тебе тайну...
— Избавьте __________меня от этого, — поморщился я, перебивая его. — Жанр не тот, да и
художественный мир не предполагает дешевой фэнтези. Просто отдайте мне
перо и раковину. Мне нужно закрыть этот чертов океан и убираться отсюда, пока
люди в черных рубахах не принесли сюда свой ордер.
Старик удивленно моргнул. Его пучеглазые, слегка водянистые глаза выдавали в
нем типичного кабинетного ученого, волею автора заброшенного в этот
гидродинамический кошмар.
— Ну вот, — обиженно пробормотал он, протягивая мне дары Музы. — Вечно эти
молодые авторы ломают классическую композицию. Никакого уважения к
экспозиции и лирическим отступлениям...

Песнь третья. Эписодий третий

Как только волшебные дары оказались в моих руках, старик начал стремительно
бледнеть, истончаться и через мгновение превратился в легкое облачко серого
тумана, которое тут же ассимилировалось окружающей средой. Ну и к лучшему.
Текст не любит лишних статистов.
Я остался один на один с задачей. Перо оказалось неожиданно тяжелым, его
стержень холодил пальцы, словно был сделан из куска антарктического льда.
Раковина же, напротив, была теплой, органической. Из ее глубин доносился
ровный, монотонный гул.
Помня инструкцию, я приложил раковину к правому уху. Внутри нее шумел океан.
Но когда я повернулся к бирюзовой глади перед собой, я понял, что этот
огромный водоем абсолютно беззвучен. Настоящий Океан, о котором говорила
Муза, еще не был найден. Перед со мною простиралась лишь декорация,
грандиозный муляж, вылитый из того же метафизического папье-маше, что и
земляника на поляне.
«Мальчик должен был найти океан там, где его не будет, — вспомнил я Ее слова.
— Нельзя искать хвойную иголку под елью».
Я посмотрел на перо. Оно источало тонкую струйку прозрачной влаги. Эта
жидкость капала на белый песок, и там, куда падали капли, песок начинал
растворяться, обнажая... чистый, плоский белый лист бумаги.
Весь этот мир — с его отелями, пограничниками, плюшевыми тиграми и
бирюзовыми водами — был лишь надстройкой над упрямым, чистым листом, с
которым я начал борьбу глубокой ночью в своей комнате. Океан не нужно было
искать в географическом смысле. Его нужно было написать.
Я перевернул перо острым концом вниз и занес его над белым пространством,
проступающим сквозь песок.

Песнь четвертая. Эписодий первый

С первым же прикосновением фосфорического пера к обнажившемуся листу
бумаги пространство вокруг меня содрогнулось. Бирюзовый муляж океана пошел
глубокими, рваными трещинами, сквозь которые начала проглядывать все та же
абсолютная чернота чулана.
Я начал писать. Я лепил из словесной глины новые предложения, выстраивал их
в жестком, ритмическом порядке, не заботясь о правилах грамматики, которыми
так пренебрегала моя Муза. Я писал о воде, которая имеет цвет Ее глаз; о волнах,
которые шумят внутри раковины уха; о пространстве, где нет места Костлявому
Птицелову.
Каждое написанное слово тут же оживало. Вода из пера наполняла раковину
рапана, и гул внутри нее становился все громче, все неистовее. Это была кантата
вкуса и звука, кантата абсолютного творения.
Но Смерть, как и предупреждала Муза, шла по пятам.
Сзади, со стороны лесополосы, послышался хруст ломающихся плюшевых
ветвей. Из серого тумана медленно выплыла фигура. Она не имела ничего
общего с ухмыляющимся черепом из моих отельных фантазий. Это был высокий
человек в глухом черном плаще, лицо которого скрывала маска из белого картона.
В руках он держал не косу, а огромные, тупые канцелярские ножницы. За ним
молча шествовали люди в черных рубахах, держа в вытянутых руках бланки
исполнительных листов и ордеров.
— Проверка регламента, — произнес Косарь механическим голосом, очень
похожим на голос автоответчика из красного телефона. — Ваше время и
количество знаков исчерпаны. Текст подлежит сокращению.
Я не стал отвечать. Я просто крепче сжал перо — единственное оружие, которого
они по-настоящему боялись.

Песнь четвертая. Эписодий второй

Птицелов сделал шаг вперед, его канцелярские ножницы со свистом рассекли
плотный пионовый воздух. Люди в черных рубахах начали обступать меня
полукругом, пытаясь загнать к кромке трескающегося бирюзового муляжа.
Я поднял перо, как копье, грозящее жнецу. Фосфорический свет, исходящий от
него, ударил по картонной маске Смерти. Она на мгновение задымилась, по краям
проступили черные, обугленные буквы недописанных мною когда-то
стихотворений. Жнец отшатнулся. Он боялся пера так же, как дикие ночные звери
боятся огня, разожженного случайным прохожим в тропических зарослях
Амазонки.
— Ты не можешь писать бесконечно, Улиткин, — прошипел он из-под маски. —
Лист бумаги имеет край. Рано или поздно ты дойдешь до полей.
— Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — сквозь зубы ответил я, цитируя
собственную ярость. — А в этой комедии последний смех зарезервирован за
автором.
Я сделал выпад. Острие пера прочертило в воздухе рваную линию, срезая
пуговицы с рубах его безликих помощников. Вместо крови из их прорех посыпался
серый, сухой офисный пепел и обрезки перфоленты. Они отступили в туман.
Но я знал, что убивать Жнеца пером нельзя. Муза предупреждала: если я убью
его здесь, я останусь запертым в раковине умирающей улитки, там, где время
навсегда остановилось на отметке без одного часа двадцать семь лет. Мне нужен
был не труп Смерти, мне нужен был настоящий, живой Океан.
Я повернулся спиной к нападающим и с разбегу прыгнул прямо в одну из зияющих
черных трещин бирюзового настила.

Песнь четвертая. Эписодий третий

Падение в трещину вернуло мне знакомое ощущение эфирной невесомости,
которое я испытал в чулане. Но на этот раз я не летел бесформенным сгустком
тьмы. При мне было мое тело, мой халат, мой верный синий свитер с дельфинами
и серебристые туфли. И главное — в моей правой руке была зажата раковина, из
которой теперь доносился не просто шум, а колоссальный, оглушительный рев.
Я падал сквозь слои текста. Мимо меня пролетали обрывки фраз, уродливые
__________шариковые ручки ядовито-зеленого цвета, куски оранжевого постельного белья и
недопитые чашки кофе, застывшие в воздухе, словно мухи в янтаре.
В какой-то момент я почувствовал, что переворачиваюсь в пространстве. Чернота
внизу начала бледнеть, приобретая глубокий, бирюзово-зеленый оттенок
разжиженных образцов бирюзы.
И тут движение прекратилось. Я не упал на камни. Я с размаху погрузился в
ледяную, бурлящую, абсолютно настоящую воду.
Она приняла меня с тяжелым, плотным всплеском. Я вынырнул на поверхность,
отплевываясь от соленой, горьковатой влаги, и жадно глотнул воздух. Над моей
головой раскинулось огромное, безбрежное небо, по которому плыли настоящие,
не нарисованные голубые облака. Вокруг меня, насколько хватало взгляда,
вздымались и опускались колоссальные зеленые волны, переливающиеся
оттенками свежего салата и фисташковой скорлупы.
Я приложил раковину к уху. Шум внутри нее и рев волн снаружи совпали до
единой ноты, до тончайшего интервала.
Я нашел его. Это был настоящий Океан «Улиточной комедии».

Песнь пятая. Эписодий первый

Вода любви, как называла ее Муза, отлично держала мое тело на плаву. Мой
старый черный плащ раздулся в воде, превратившись в подобие крыльев
гигантского морского ската, а итальянский шарф голубого цвета вился за мной, как
шлейф бирюзовой водоросли.
Я плыл вперед, уверенно рассекая волны. Перо я спрятал во внутренний карман,
а раковину держал перед собой, словно компас.
Вдруг прямо по курсу из воды выскочила серо-голубая рыбка. Она прочертила в
воздухе безупречную восьмерку, расправила свои широкие грудные плавники-
парашюты и несколько секунд скользила над самой поверхностью волн, ловя
попутный ветер. Ее зеленые глаза на мгновение встретились с моими. Она словно
приветствовала воздушного мальчика, вернувшегося в свои истинные владения.
Следом за рыбкой из воды показались очертания чего-то огромного.
Я замер, подгребая руками. Из пучины медленно поднимался остров. Но по мере
его приближения я понял, что это не суша. Это была колоссальная, размером с
хороший круизный лайнер, виноградная улитка. Ее панцирь был отлит из чистого
перламутра, а из-под раковины росли два огромных, полупрозрачных крыла
бабочки, которые мерно взмахивали, стряхивая с себя тонны бирюзовой пены.
Она была жива. Океан внутри текста спас ее от высыхания, вернул ей воду и
экзистенцию.
Улитка опустила свою огромную голову с чуткими рожками-антеннами к самой
воде, прямо ко мне. На ее влажной, блестящей коже я разглядел маленькое,
ровное отверстие — вход в раковину, который Косарь так тщетно пытался
заделать в моем прежнем мире.
Я понял, что мой путь в этом пространстве еще не окончен. Это было только
начало пятой песни.

Песнь пятая. Эписодий второй

Я уцепился за складки огромного плюшевого (или все-таки живого?) тела летучей
улитки и взобрался на ее перламутровый панцирь. Отсюда, с высоты птичьего
полета, Океан казался еще более грандиозным и величественным. На горизонте,
там, где купол неба смыкался с водой, я заметил уплывающий вдаль маленький
фургон на колесах с вывеской «Hotel Dreams**». Он больше не имел надо мной
власти. Мое пребывание там было оплачено и завершено.
Улитка взмахнула своими бабочкиными крыльями, и мы оторвались от бирюзовой
глади, устремляясь вверх, к облакам цвета пиона.
Я достал из кармана склянку с зеленым абсентом, которую мне дала милая
девушка на стойке регистрации. Содержание туйона в 100 мг/л теперь казалось
мне вполне адекватной дозой для автора, завершившего первую половину своего
грандиозного опуса. Я зубами выдернул пробку, плеснул несколько капель
изумрудной жидкости в Океан под нами — в знак благодарности местным богам
— и сделал глубокий, обжигающий глоток.
Зеленые феи, которых я так опасался утром, не заставили себя ждать. Но они не
были уродливыми галлюцинациями. Они прилетели целым роем, маленькие,
крылатые, пахнущие полынью и лактозой, и начали кружиться вокруг раковин
моих ушей, напевая ту самую каву-мелодию, которую Муза записывала на моем
доисторическом телефоне.
Я вытащил из внутреннего кармана пачку «Davidoff», достал последнюю сигарету
и подставил ее под фосфорическое острие пера. Табак вспыхнул ровным,
фиолетовым огоньком.
Я курил, летя на гигантской крылатой улитке над собственным Океаном, и думал о
том, что люди, которые создают сайты и ограничивают количество слов в
сообщениях, сейчас, должно быть, кусают свои невиртуальные локти. Моя
комедия продолжалась, преодолевая любые лимиты и законы земного
языкознания.

Песнь шестая. Эписодий первый

Мы летели сквозь куполообразное небо, и пространство вокруг нас начало
трансформироваться в новую главу. Розовые пионовые облака постепенно
уступали место густому, молочно-белому туману, который пах лактозой и теплым
мясом. Живые стены первой комнаты отеля снова напоминали о себе, но теперь
они были развернуты во всю ширь небесного свода.
Улитка плавно пошла на снижение. Перед нами, прямо посреди воздушного
океана, возникла огромная, парящая в воздухе платформа, выложенная
свинцово-серым камнем. На этой платформе, сиротливо поджав лапы, сидела
восточно-европейская овчарка с потертой мордой. Ее пограничника рядом не
было. Сапоги и винтовка исчезли, оставив собаку одну охранять эту
бессмысленную воздушную границу.
— Порядок, — тихо сказала овчарка, когда моя летучая амфибия коснулась
камней панцирем. — Виза продлена на неопределенный срок.
Я спустился на платформу, подошел к животному и аккуратно погладил его по
тому самому сияющему месту близ кончика носа, которое так долго страдало от
суровой пограничной доли. Собака зажмурилась от удовольствия и лизнула мою
липкую от земляничного сока ладонь.
— Где Муза? — спросил я, всматриваясь в молочную полутьму.
— Муза улетела, когда Жнец взломал дверь в твой чулан, — ответила овчарка,
грустно повиливая тощим хвостом. — Но она оставила для тебя координаты
шестого круга. Тебе нужно спуститься в подлесок, туда, где папоротники и
щетинистая трава остаются зелеными вопреки осени. Там спрятан металлический
демон, который готовит каву.
Я кивнул. Текст усложнялся, требуя от меня новых переходов и смены декораций.

Песнь шестая. Эписодий второй

Я оставил собаку на платформе и прыгнул обратно на панцирь улитки. Мы
ринулись вниз, пробивая слои лактозного тумана, обратно к осеннему лесу,
который обступал отель «Dreams».
Чем ниже мы опускались, тем сильнее менялся климат комедии. Верхний ярус
леса — клены, березы и осины — уже полностью сбросил свою палево-желтую и
бордовую листву, обнажив серые, пластинчатые стволы. Деревья стояли как
скелеты огромных птиц, разучившихся летать. Но внизу, у самой земли,
буйствовала невероятная, сочная, доисторическая зелень. Папоротники с
треугольными листьями образовали настоящие джунгли, сквозь которые
волосатая крапива тянула свои пушистые, жалящие стебли.
Улитка бережно опустила меня на этот сизовато-зеленый мох и, издав тихий,
раковинный вздох, втянулась внутрь своего перламутрового домика,
превратившись в обычный, хоть и огромный валун посреди зарослей.
Я пошел сквозь папоротники, ориентируясь на странное, ритмичное
пощелкивание. Так могла звучать трещотка в моем собственном мозгу после
удара о лакированную дверь.
Через несколько метров я наткнулся на металлического демона.
Это была старая, монументальная кофемашина марки «Faema», сделанная из
хромированной стали, которая причудливо отражала зеленый подлесок. Из ее
медных трубок с шипением вырывался густой пар, пахнущий изумительной
смесью арабики и робусты. Рядом на пеньке стояла та самая белоснежная
кофейная чашечка, которую я не успел допить в номере.
Но вместо кофе из краника в чашку медленно капала густая, розоватая жидкость.
Это была смесь кавы и огненной воды — Ее прощальный коктейль для
воздушного мальчика.

Песнь седьмая. Эписодий первый

Я поднял чашку и сделал глоток. Напиток оказался обжигающе горячим, пряным и
одновременно горьким, как само молчание Музы, преломленное через призму
музыкальных пауз. Внутренняя энергия, освобожденная Ее поцелуем на пороге
чулана, вспыхнула во мне с новой силой. Я посмотрел на свои руки — пальцы
больше не были липкими от папье-маше, кожа очистилась, а татуировка на левой
руке начала светиться мягким, неоновым светом.
— Ты пьешь мою кровь, автор, — раздался сзади тихий, шуршащий голос.
Я резко обернулся, хватаясь за перо во внутреннем кармане. Из-за куста
чахоточной сирени высунулась голова оленя. Того самого, плюшевого, которого
тигр растерзал на поляне несколько глав назад. Его огромные пуговицы глаз были
пришиты заново, но черные нитки зрачков смотрели на меня с глубокой,
нечеловеческой тоской. На боку, там, где вывалилась красная тряпка, теперь
красовалась аккуратная заплатка из оранжевого персикового сукна отеля
«Dreams».
— Персонажи не умирают окончательно, пока текст не сдан в макулатуру, —
сказал олень, подпрыгивая на своих плюшевых ножках. — Но тигр близко. Он ест
наши мысли. Он читает в твоей голове, Улиткин.
— Пусть читает, — мрачно ответил я, допивая смесь кавы и огненной воды. —
Моя голова — это кунсткамера, где для таких, как он, давно готовы таблички.
Я вытащил перо. Нам нужно было двигаться к седьмому кругу комедии, туда, где
буквы окончательно теряют связь с рисунками слизняков.

Песнь седьмая. Эписодий второй

Олень ковылял впереди меня, его плюшевые рога то и дело цеплялись за
свисающие ветви плакучих пихт. Я шел следом, кутаясь в черный плащ и
чувствуя, как под ногами вновь начинает меняться фактура почвы. Мох исчез.
Вместо него под серебристыми туфлями захрустели... бесконечные слои мелких
типографских литер, свинцовых знаков препинания и колотых чернильных крупиц.
Мы вышли на грандиозную площадь, посреди которой высилось здание,
напоминающее одновременно Вавилонскую башню и центральный офис магазина
«ИКЕА». Его стены были сложены из гигантских кубиков сахара, которые
медленно таяли под воздействием непрекращающегося серого дождя. От здания
исходил густой, приторный запах лактозы и малинового варенья.
За стойкой у входа, которая была сделана из цельного куска окаменелой
раковины, сидел тот самый учтивый господин, который оставил мне сигареты
Davidoff. На нем был безупречный серый пиджак, а на голове красовался
суконный шлем пограничника, но без звезд. Он методично перебирал пальцами
колоду перфокарт.
— Рад видеть вас в седьмом эпизоде, господин Улиткин, — произнес он, не
поднимая глаз. — Ваш синопсис признан частично пригодным для вечности. Но
Смерть уже подписала ордер на арест метафор.
— Где Муза? — в третий раз спросил я, чувствуя, как перо в моей руке начинает
пульсировать током.
Учтивый господин поднял на меня взгляд. Его глаза были абсолютно пустыми, без
миндалин и зрачков, просто два белых, чистых кругляшка бумаги.
— Муза — это вы сами, — сказал он. — Точнее, ваше эхо, возвращенное из
чулана. Пора подписывать финальный баланс.

Песнь восьмая. Эписодий первый

Слова учтивого господина упали на литерный пол со звоном разбитого богемского
стекла. Олень за моей спиной испуганно гавкнул — фокус с мутацией языков
продолжался, и животные комедии окончательно теряли свои видовые признаки.
Здание из кубиков сахара начало стремительно проседать, превращаясь в
липкий, розово-белый сироп, который потек по свинцовым плитам площади.
Учтивый господин растворился в этом сиропе вместе со своей стойкой, оставив на
поверхности лишь пачку Davidoff и уродливую шариковую ручку ядовито-зеленого
цвета.
Я подобрал ручку. В моей левой руке было гусиное перо Музы, источающее
океаническую воду, а в правой — этот зеленый канцелярский кошмар из
двухзвездочного отеля. Я чувствовал себя дуэлянтом, которому подсунули два
абсолютно разных по калибру пистолета.
Из сиропного тумана снова соткалась Смерть. На этот раз ее маска из белого
картона была разорвана пополам, обнажая подлинное лицо — лицо того самого
директора сайта, который когда-то ограничил количество знаков в моем красивом
любовном письме. Его пальцы превратились в длинные, лязгающие клавиши
старой печатной машинки «Ундервуд».
— Конец абзаца, Улиткин, — проклацал он, наступая на меня. — Ты превысил
лимит экзистенции. Пора ставить точку.
Я скрестил перо и зеленую ручку перед собой. Грянул гром, и площадь залило
туманным голубым светом Ее вечного возвращения.

Песнь восьмая. Эписодий второй

Борьба в восьмой песни не была похожа на рыцарский турнир. Это была дуэль
синтаксиса против орфографии. Директор сайта хватал своими клавишными
пальцами мои метафоры, ломал их пополам, превращая цветущие пионы в сухой,
бездушный натюрморт из канцелярских скрепок. Он пытался вырезать из текста
раковину, заглушить шум Океана, вернуть меня в состояние бесформенного куска
пластилина.
Но у меня было преимущество. Я был автором этой комедии.
Я вонзил ядовито-зеленую шариковую ручку прямо в его исполнительный лист,
перечеркивая параграфы и ордера на арест. Зеленые чернила брызнули на его
черную рубаху, превращая ее в забавный пятнистый плед, похожий на шкуру
растерзанного оленя. Жнец заколебался, его интонации потеряли геометрическую
ровность.
Тогда я поднял левую руку с пером Музы и брызнул океанической водой прямо на
клавиши его пальцев. Металл мгновенно покрылся ржавчиной, лактозный пепел
посыпался из его рукавов, и Косарь с глухим, бумажным шелестом повалился на
колени.
— Ты не можешь... убить меня... — прохрипел он, распадаясь на отдельные
словесные знаки. — Текст... еще не... отредактирован...
— Редактура — это удел мертвых улиток, — ответил я, переступая через его
картонные останки. — А мы с Музой пишем набело.
Я зашагал дальше, оставляя позади руины седьмого круга. Впереди, сквозь
рассеивающийся дым, брезжил девятый эпизод — пролог к великому финалу.

Песнь девятая. Эписодий первый

Девятая песнь встретила меня абсолютной, звенящей тишиной. Литерная
площадь и сахарные руины исчезли, словно их стерли гигантской резинкой. Я
снова оказался на узкой тропе посреди хвойного леса, но деревья здесь больше
не имели треугольной формы. Это были обычные, нормальные сосны моего
прежнего мира, их кора пахла смолой и нагретой солнцем хвоей.
О туманный утренний свет, который я так тщетно пытался определить из окна
отеля, наконец-то стал понятным. Это было обычное, подмосковное утро конца
мая. Мой полных 27 лет наступил, и 9861-й астрономический день начался без
задержек и проверок на границе.
Я шел по тропе, чувствуя, как с меня постепенно сползает оранжевый халат,
уступая место привычным джинсам и красно-синей рубашке. Серебристые туфли
снова стали старыми, потертыми ботинками. Комедия возвращала мне мою
обыденную реальность, но это возвращение не было поражением.
На обочине тропинки, прямо на сизом мху, сидел тот самый игрушечный тигр с
изумрудными пуговицами глаз. Он больше не крался и не выдирал плюшевое
мясо. Он просто мирно спал, уткнувшись носом в пустую раковину от виноградной
улитки. Из раковины больше не шумел океан — вся вода ушла на подпитку моего
пера.
Я остановился, вытащил из кармана склянку из-под абсента, в которой теперь
плескались остатки земляничного сока, и вылил их на мох рядом с хищником.
Пусть лакомится во сне. Персонажи заслужили свой отдых.

Песнь девятая. Эписодий второй

Тропинка вывела меня к забору моего собственного дачного участка. Калитка
была приоткрыта, благодаря все тому же сквозняку, который когда-то запер меня
в номере отеля «Dreams». Я вошел внутрь.
На веранде, за круглым деревянным столом, сидел наш дачный электрик. Он был
одет в тот самый мой старый пиджак, который я выбросил из шкафа три главы
назад, и с видимым удовольствием дегустировал соленые огурцы прямо из
трехлитровой банки.
— О, Улиткин, вернулся, — добродушно ухмыльнулся он, вытирая усы ладонью.
— А мы тут без тебя проводку чинили. Лампа твоя настольная перегорела,
«Старт» поставили. Муза твоя, кстати, заходила. Просила передать, что кава
готова.
Я улыбнулся. Лингвистические особенности молчания окончательно растворились
в дачном синтаксисе. Я прошел в дом, поднялся на второй этаж и открыл дверь в
свою комнату.
Все было на месте. Письменный стол, пачка сигарет, недопитая бутылка вина.
Только на столе лежал лист бумаги, который больше не смотрел на меня
взглядом нищего. Он был полностью, до самого края, покрыт моим неопрятным
почерком. Улиточная комедия была написана.
Я сел за стол, взял гусиное перо, которое теперь стало обычной чернильной
ручкой, и вывел на последней строчке финального листа:
«Крылатая девочка любила воздушного мальчика. Конец первой части».
За окном шумели сосны, и этот шум был точно таким же, как шум в раковине,
которую я навсегда закрыл внутри своего текста.

Песнь десятая. Эписодий первый

Утро разгоралось, и с каждым лучом солнца, пробивавшимся сквозь занавески
моей дачной комнаты, остатки лактозного тумана окончательно улетучивались из
сознания. Я сидел перед заполненной рукописью, чувствуя ту самую
«послетретьюбутылочную» легкость, которую Муза всегда диагностировала с
порога. Но радоваться было рано. Десятая песнь — это экватор любого
приличного эпоса, время, когда автору положено оглянуться на содеянное и
ужаснуться масштабам собственной лжи.
Я посмотрел на свою левую руку. Татуировка с крылатой улиткой никуда не
делась, но теперь она выглядела как обычный, качественный синий штамп, какой
ставят на пограничных пунктах в приличных европейских странах.
Экзистенциальный след подсох.
В дверь веранды негромко постучали.
Я спустился по деревянной лестнице, ожидая увидеть электрика или, на худой
конец, пограничную овчарку с немой жалобой в глазах. Но на пороге стояла
худенькая девушка в очках и сером пиджаке поверх белой блузки — точь-в-точь
администратор из вестибюля отеля «Dreams». Только вместо склянки с абсентом
она держала в руках плетеную корзину, полную свежих, налитых соком яблок с
красной штриховкой.
— Извините за беспокойство, господин Улиткин, — произнесла она медовым
голосом сорта разнотравье. — Наш учтивый господин просил передать вам этот
натюрморт. Он говорит, что в десятой главе автору всегда не хватает витаминов
для поддержания метафор.
Я взял яблоко из корзины. Оно было тяжелым, прохладным и пахло настоящим
садом, а не клеем из папье-маше.
— Спасибо, — сказал я, внимательно всматриваясь в ее стекла. — А учтивый
господин сам почему не пришел?
— Он занят, — улыбнулась девушка. — Он пересчитывает оставшиеся кубики
сахара. Скоро пойдет дождь, и его бухгалтерия может растаять.

Песнь десятая. Эписодий второй

Девушка ушла, растворившись в утренних дачных тенях, а я вернулся к своему
рабочему столу, грызя сочный, пряный плод. Яблоки из вечности имели странное
свойство — они не утоляли голод, а будили в голове новые синтаксические
цепочки.
Я разложил перед собой чистые листы со штампом отеля «Dreams», которые
умудрился прихватить с собой в кармане плаща. На них нужно было
зафиксировать то, что Муза назвала «музалингвистическими идеями». Если ее
родной язык — молчание, а второй родной — музыка, то как мне, ничтожному
смотрителю в зоопарке смыслов, перевести ее прощальное сообщение без
потери поэтического регистра?
Я начал писать десятую песнь, превращая ее в теоретический трактат о видах и
временах глагола в условиях отсутствия хроноса. Когда Муза говорила:
«Крылатая девочка идет улетать», она одновременно имела в виду, что она уже
улетела вечность назад и прилетит снова через пару часов. В ее мире прошлое и
будущее сжимались в точку, как кубик сахара на кофейной ложечке нашего
общего логотипа.
Вдруг лампа «Старт» на столе тускло мигнула и окрасилась знакомым, туманным
голубым светом. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, приобретая отчетливый
аромат пиона.
«Опаньки, — подумал я, откладывая ручку. — Кажется, косари опять нашли
способ обойти замковый механизм».

Песнь третья. Эписодий третий

— Приветствую тебя, О, Избранный! — произнес старик, и его скрипучий голос
идеально совпал с интонацией того самого банального персонажа, существование
которого я так яростно отрицал всего пару страниц назад. — Я твой волшебный
помощник. Это древний волшебный сад… Точнее, его гидрологическая часть.
Я глубоко вздохнул, мысленно извиняясь перед читателем за этот очевидный
сценарный провал. Жанровая природа текста окончательно капитулировала.
— Давайте без прелюдий, уважаемый, — мрачно перебил я, затягиваясь
сигаретой «Davidoff». — Время в этом тексте поджимает, а у моей двери в
реальном мире, если верить автоответчику, люди в черных рубахах уже
выламывают косяки. Давайте мне реквизит.
Старик, ничуть не обидевшись, протянул мне фосфоресцирующее гусиное перо и
массивную спиральную раковину.
— Перо — это твое оружие, Птицелов боится его, потому что оно источает
чернильную воду жизни. А в раковину ты должен поймать истинный шум Океана.
Помни: настоящий океан шумит так же, как раковина.
Он повернулся и ушел обратно под бирюзовое сукно недвижимой воды, даже не
потрудившись объяснить, как именно ловить океан. Академический сюртук
скрылся под водой последним.
Я остался один на белом фарфоровом песке. Подняв раковину, я приложил её к
правому уху. Внутри неё царило абсолютное, звенящее молчание. Тогда я
повернулся к колоссальной бирюзовой глади, которая расстилалась передо мной.
Океан «Улиточной комедии» не издавал ни звука. Он был мертв, как и
предупреждала Муза: «Внутри улитки океана нет». Настоящая вода ушла, оставив
лишь декорацию из папье-маше и утонувшие канцелярские столы.
И тут туман за моей спиной вздрогнул.
Эффект факела сработал в обратную сторону: серая взвесь не расступилась, а
разорвалась, пропуская на белый берег Костлявого Птицелова. Он выглядел
именно так, как я его себе представлял в номере отеля — огромные невидимые
руки грубо слепили из пластилина его впалые, обглоданные ребра и
ухмыляющуюся черепушку. В руках у него была не коса, а огромная канцелярская
папка с надписью «Ограничение по знакам» и тяжелый судейский молоток. За его
спиной маячили те самые создатели сайтов, урезающие тексты, и судебные
приставы с ордером на рассвет.
— Комедия окончена, господин Улиткин, — прогрохотал Жнец, и от его голоса
бирюзовая гладь пошла мелкими трещинами, обнажая свою бумажную основу. —
Лимит слов исчерпан. Твои 27 лет вышли. Выходи из текста.
Страх, липкий и осязаемый, как сок раздавленной муляжной земляники, сковал
мои серебристые туфли. Я отступил к самой кромке мертвой воды. Птицелов
поднял свой молоток, готовый поставить финальную точку на моей бесформенной
глиняной голове.
И в этот миг отчаяния я вспомнил главную загадку Музы: «Надо искать у дерева,
у которого есть листья, но нет иголки». Океан нельзя найти во внешней
реальности этого выдуманного осеннего парка. Его нужно было найти внутри.
Внутри той самой улитки, которая была наколота на моем левом предплечье.
Я выронил тяжелую раковину рапана на песок. Смерть ухмыльнулась, думая, что
я сдаюсь. Но вместо этого я сжал фосфорическое гусиное перо, замахнулся и со
всей силы вонзил его острое лезвие прямо в собственную татуировку — в панцирь
крылатой улитки на руке.
Перо — единственное оружие, которого боится смерть, потому что оно способно
переписать финал.
Из проколотого эпидермиса, вопреки законам анатомии, хлынула не красная
суконная жижа парного мяса. Из раковины нарисованной улитки с оглушительным,
тектоническим ревом вырвался колоссальный поток настоящей, живой,
штормящей воды. Это был Он. Настоящий Океан. Не недвижимая бирюза, а
бушующая, соленая, яростная стихия.
Шум, хлынувший из моей руки, был настолько первозданным и мощным, что
пространство текста начало сворачиваться в спираль. Жнец закричал, но его
голос утонул в грохоте прибоя. Чернильные волны, переливаясь всеми оттенками
зеленого из миндалин Ее глаз — от цвета кожицы оливки до чешуи лохнесского
чудовища — мгновенно смыли пограничную будку, отель «Dreams», плюшевого
тигра и всю мою неуклюжую улиточную экзистенцию.
Вода любви поглотила Костлявого Птицелова, растворяя его пластилиновые
ребра в бесконечном синтаксисе вечности.
Я падал. Снова падал, но теперь не в темный чулан и не в живую трубу с
ресничками. Я плыл внутри собственной раковины, запечатав Океан внутри себя.

Эпилог
Я открыл глаза.
Настольная лампа передо мной тускло мигала. На часах было ровно 7 часов и 22
минуты утра. Мой 9861-й астрономический день начался, и мне официально
исполнилось 27 лет.
За дверью прихожей было тихо. Никаких шагов, никаких криков об ордере. Лишь
за окном занимался обычный, серый московский рассвет, а внизу, под окнами,
шумела сонная утренняя улица, чьи звуки в полусонном бреду так легко было
перепутать с шумом далекого океана.
Я сидел за письменным столом. Перед со мной лежал абсолютно чистый, белый,
плоский лист бумаги. Он больше не прикидывался нищим и не протягивал
невидимых рук. Он был просто бумагой.
Я перевел взгляд на свою левую руку. Кожа между кистью и локтем была
абсолютно чистой. Никаких татуировок, крылатых улиток или шрамов.
Я улыбнулся, взял обычную шариковую ручку и потянулся к пачке сигарет,
лежащей на краю стола. Моих любимых не было. На столе покоилась новенькая,
только что распечатанная пачка «Davidoff». Изнутри неё, едва уловимо для
человеческого носа, пахло не табаком.
Пахло свежим, распускающимся майским пионом.
Я чиркнул спичкой, затянулся и написал на листе бумаги первую строчку:
«Улит@чная комедия началась глубокой ночью…»
Хорошо смеется тот, кто смеется последним. А лучше всех смеется автор,
который смог обмануть саму Смерть, просто спрятавшись внутри своего
недописанного текста.